Собаки!
Шрифт:
— Да я! — горячится Троцкий. — Всё до копеечки в партийную кассу несу. А вы тут, совсем с этими шкурами… о революции забыли.
— Ты, товарыш, — привстал грузин, — нэ о наших шкурах думай. О своей думай, понимаешь, козий сын.
— Спокойно, спокойно, Коба, — заволновался Ленин. — Лев Давидович шутит так. Юмор у него такой, специфический. Еврейский юмор, называется.
— Нэ нужен нам тут такой юмор, — грузин шумно почесал небритое горло.
Троцкий обиделся, замолчал и, не прощаясь, ушёл спать на сеновал. Лежит, ворочается.
— Совсем они, — думает, — тут озверели. Ещё, не дай бог, ножом пырнут или ледорубом каким-нибудь огреют. Надо быстрее домой уезжать…
Лев Николаевич Толстой, как и всякий, кого коснулась Десница Божья, был талантлив не только в литературе, но и в военном деле, иностранных языках, истории, юриспруденции, теологии — всего не перечислишь. Одно ему мешало — чувство вины своего сословия, перед крестьянством. Мучило его. Вот, бывало, в воскресенье соберутся мужики на ярмарку пива попить, а им навстречу Лев Николаевич.
— А пойдёмте, хлеборобы, ко мне в усадьбу кашу есть, — и рукой манит.
И что делать крестьянину? Махнут рукой на пиво, идут и едят, едят и нахваливают. Но в следующий выходной уже усадьбу стороной, да оврагами обходят. Или встретит Толстой баб, спешащих домой с покоса, и тоже к себе в хоромы тащит. Нальёт всем чаю, баранок принесёт, мол, не побрезгуйте. У тех дома дети не кормлены, скотина не доена, холсты не побелены, а граф разговоры разговаривает, уму-разуму учит. И, ведь, не уйдёшь же!
Но вот чем Лев Николаевич действительно мог поставить в тупик, так это подарками. То пишущую машинку подарит, то кофемолку, то монокль. И выкинуть жалко, и продать некому.
Совсем бы извёл несчастных граф, если бы не жена его Софья Андреевна. Как-то раз, свистнул благодетель своих итальянских гончих, пошёл по крестьянским дворам и каждому хозяину по собаке подарил. Хорошо, что вслед за ним графиня появилась и всех собачек по гривеннику выкупила. Поняли крестьяне, какое им счастье Бог послал, и понесли тайком к ней в усадьбу патефонные иголки, да китайские веера. Так и зажили. Утром граф одаривает, а вечером Софья Андреевна тайком всё выкупает.
— Графиня наша, — говорили Яснополянцы, — хотя и немка, а русского человека понимает.
Родезийский Риджбек родом из Родезии. Страны, ставшей знаменитой благодаря двум вещам.
Первое — апартеид, то есть политика расовой сегрегации. Кстати, я всю жизнь считал, что «сегрегация» это некое сельскохозяйственное действо. Мелиорация, дератизация, коллективизация и т. д. Румяные крестьяне поутру садятся в сегрегаторы, заводят моторы и принимаются за сегрегацию полей, лугов и пашен. Оказалось, что «сегрегация» это «политика принудительного отделения какой-либо группы населения». О крестьянах и полях ни слова! (Правда, я нашёл в Гугле, что «сегрегация — возникновение различий в свойствах овоплазмы в период роста овоцита», но это уже из области безумия). Бог с ним, с апартеидом, тем более, что Родезии больше не существует, а вместо неё цветёт и крепнет в джунглях Африки замечательное государство Зимбабве. Придя к власти, коренное население не стало мстить свои обидчикам — бледнолицым и сегрегировать их, а просто отняло земли, заводы, газеты, пароходы. (Про пароходы я приврал, нет у них моря). А кто был не согласен, того быстренько «деродезировали», примерно, как у нас в 1917 году…
Переходим ко второму. Появившаяся на политической карте мира в 1965 году, Родезия удивила всех своим языком. Все слова в нем начинались
Охота для настоящего индейца — дело несложное. Что может быть проще и приятнее, чем загнать енота, подстрелить из лука кролика или забить камнями кабана. Охотник выскакивает из засады, зверь убегает, свистит камень или стрела и дело кончено. Другое дело медведь. Стрелы и камни не годятся. Только копьё и бой один на один. Так сказать, глаза в глаза. И вот тут-то возникает главная проблема. Индеец должен подойти к незнакомому медведю и садануть ему копьём в грудь. А, ведь, даже, уличный грабитель, прежде, чем отобрать у вас мобильник, попытается завязать разговор, типа, «Который час?», «Не будет ли сигаретки?» или «Как наши сыграли?».
Попробуйте, поставьте себя на место индейца.
Медведь. — Доброе утро.
Индеец (целясь копьём) — Здравствуйте.
Медведь. — Мужчина, бога ради, осторожнее с этой острой палкой. Не пораньтесь.
Индеец. — Это копьё и сейчас я убью тебя.
Медведь. — Подождите, разве мы знакомы?
Индеец. — Нет!
Медведь. — Стойте, стойте! А почему вы хотите убить меня?
Индеец. — Мне нужно твоё мясо и шкура.
Медведь. — Ужас, какой! Моё мясо. Вы это говорите так, что просто мороз по коже. Простите, но вам нужно именно моё мясо? И именно моя шкура?
Индеец. (опуская копьё) — Ну, не конкретно ваши. А просто медвежьи.
Медведь. — Вы точно не шутите?
Индеец. — Нет, я охотник.
Медведь. — Господи, бред какой-то… Вот так подойти в лесу к незнакомцу и проткнуть его палкой, потому, что вы охотник? Отвернитесь, пожалуйста, меня, кажется, сейчас стошнит.
Индеец. — Я, наверное, пойду.
Медведь. (машет лапой и тошнится).
Однако человек потому и считается высшим существом, что способен решить любую проблему. И индейцы вывели породу медвежьих собак талтанов. Эти маленькие, вёрткие псы, окружают медведя и, осыпая его градом насмешек и оскорблений, доводят до белого каления. Когда же из кустов появляется охотник, то взбешённый зверь с криком, — Так это твои собаки, гадёныш, — бросается на него и получает своё копьё в грудь. Выходит такая житейская ситуация. Шёл себе по лесу, никого не трогал, вдруг, откуда ни возьмись, разъяренный медведь. Чистая самооборона. И совесть спокойна…
Большая англо-французская гончая появилась в результате большой англо-французской, а точнее — Столетней Войны. Глуповато, конечно, было столько времени воевать ради такого результата, хотя гончие и получились большими. Заодно, кстати, появились англо-французские кони, коровы, свиньи, ослы и дети. Языки обе стороны подучили. Вот, пожалуй, и всё. О Жанне д'Арк говорить не буду, мне её всегда было жалко.
«Бийи». Что это?