Собор
Шрифт:
Впереди ежилась на утреннем холодке тусклая городская окраина. Один другого скучнее тянулись серые деревянные дома, маленькие и кособокие, между ними щерились серые заборы, а из-за них вскидывались ветки деревьев и кустарников, по-апрельски еще оголенные. Но куст вербы, нависший над переполненной водою канавой, весь был покрыт толстыми серыми пушками, будто завернулся в беличью накидку, да она порвалась, обнаружив красноватые упругие ветви.
Сразу за кустом была дверь трактирчика со смешной вывеской: самовар, прикрытый лаптем. К трактиру лепилась лавочка, еле видная,
— Господи помилуй, ну вот мы и в Санкт-Петербурге! — прошептал Монферран, прочитав эту надпись.
Затем он перекрестился и легко, не держась за дверцу, выскочил из кареты. От его светлых башмаков брызнули в стороны мутные капли.
— Панталоны измажете, Август Августович! — крикнул Алексей, в свою очередь вылезая из кареты. — Под ноги смотрите. Не то переодеться будет не во что: все упаковано на славу.
— Знаю, Алеша, — архитектор обернулся через плечо и подмигнул, — но не сидеть же в карете. Вечно у меня на пути в Петербург кареты ломаются или в грязи застревают… Пойдем в трактир закусим, а?
Управляющий покачал головой:
— Не голоден я, сударь. Если позволите, помогу кучеру с колесом, а то он до обеда провозится.
— Как хочешь.
Огюст прошел по разбитой весенней дороге десятка два шагов и остановился возле куста вербы. Ему захотелось дотронуться лицом до беличьих серых пушинок, и он, нагнувшись, мотнул головой вправо и влево так, что цветущие ветки мягко защекотали его щеки.
Вышедший в это время из дверей трактира мужичок с большой корзиной, надетой на локоть, посмеиваясь, смотрел на архитектора. Тот заметил его взгляд, поднял голову:
— Чего смотришь?
Мужик повел плечом:
— Ничо. Гляжу просто. Домой, барин, едете?
— Домой, — радостно подтвердил Огюст, улыбаясь и втайне боясь, что улыбка у него получается глупая.
— Оно и видать, что так, что домой, — мужик тоже улыбнулся в бороду. — А издалеча ли?
— Из Парижа.
— Ну-у? А и как оно там?
— Всего понемногу, — развел руками архитектор.
Войдя в трактирчик, украшенный вывеской с самоваром и лаптем, Огюст прошел между некрашеными столами, за которыми тянули пиво извозчики, и уселся за столом в углу, как всегда любил делать. Хозяин трактира, еще молодой, но уже толстый, мордастый детина, тотчас заметил богатого гостя и подбежал к нему с самой услужливой маской на лице.
— Что-с будет угодно-с?
— Мне, любезный, чего-нибудь закусить, не слишком сытно, но на два часа дороги, да стакан вина, если есть приличное. И поживее.
— Сию минуту-с! Ждать никак не заставим-с!
Извозчики и двое полицейских, игравших в кости за столом возле дверей, оглядели путника, почмокали губами, оценив дорогую трость и лайковые перчатки, и вновь занялись пивом и тушеными карасями.
Трактирщик принес на медном подносе яичницу, кусок жареного леща с недурным соусом и высокий стакан чего-то густо-малинового, оказавшегося действительно сносным вином.
— Желаем-с удовольствия.
Привычно и ловко прихватив
Пока архитектор разделывался с яичницей, кто-то из гостей трактира вышел за дверь, кто-то зашел, какого-то упавшего из-за стола малого подручный толстяка выпихал в шею, сопроводив еще и картечью сочных кабацких словечек.
Задумавшись, Огюст уже не следил за происходящим.
Вдруг рядом с ним прошаркали чьи-то стертые подошвы, возле него остановились, и хрипловато-густой голос тихо сказал:
— Барин, угостите кружкой пива старого человека!
Архитектор поднял голову.
Нависая над его столом, припав к толстой палке-клюке, рядом стоял высокий, но сгорбленный старик. Морщинистое, будто резное лицо его выступало из круга седых поредевших волос, в бороде еще виднелись темные волоски. Запавшие глаза немного слезились, но взгляд их был не тусклым, а как бы догорающим, в них еще теплились искры.
В его позе, взгляде, голосе было не подобострастие, не мольба, а мудрое, покорное признание грустной необходимости просить и одновременно гордое намерение немедленно отойти, если на его просьбу ответят презрением. Говоря, он протянул вперед левую руку, она чуть дрожала, но в очертаниях ее угадывалась сломленная сила.
Монферран быстро сунул руку в карман, удачно поймал там полтину и протянул старику:
— На здоровье, уважаемый!
Старик взял серебряную монету, поднес к лицу и, слегка улыбаясь, проговорил:
— А кружка-то пива пятак стоит!
Огюст небрежно улыбнулся в ответ:
— Сегодня прохладно — выпейте лучше вина. А вино закусить надо.
— Благодарствуйте за щедрость!
В окрепшем голосе старика прозвучали звонкие, сильные ноты, он смутно что-то напомнил архитектору, но Огюст уже уходил вновь в свои мысли и даже не заметил сразу, что проситель не отходит от его стола. Затем, почувствовав, что он все еще стоит рядом, опять вскинул голову.
Старик смотрел на него и улыбался.
— А вы не изменились, Август Августович, — проговорил он. — Ну вовсе не изменились за четверть-то века… Подошед, я лица вашего не видал, а только поглядели на меня, признал тотчас. Только говорите по-иному. Почти вовсе как русский.
Монферран удивился:
— Вы меня знаете? А кто вы?
Он быстро вгляделся в старика, но заметил на сей раз только его изношенный суконный кафтан с порванными петлями; застиранный, но чистый ворот голубой рубахи, сухие вздувшиеся жилы некогда богатырской шеи.
— Не признаете, гляжу, — старик продолжал улыбаться. — А вы припомните залив Финский да скалы тамошние. И как ломали мы их. «И-и-и — раз! И-и-и — раз!» Помните?
Огюст ахнул и, точно ошпаренный, вскочил из-за стола:
— Матерь божия! Самсон Семенович?! Это вы?!
Теперь он узнал Самсона Суханова. Но что же с ним сталось? Что сталось с этим богатырем и тружеником?
— Я это, Август Августович, — грустно и просто проговорил каменотес. — Вот ведь и встретились мы с вами. Да я вот такой стал ныне.