Собор

Измайлова Ирина Александровна

— Садитесь, прошу вас! — архитектор придвинул старику стул, взял у него палку, чтобы тому легче было сесть. — Я зашел сюда случайно, с дороги… Разве я думал?.. Эй, хозяин! Вина! И все, что у вас есть самого хорошего, черт возьми!

Минуту спустя они чокнулись тем же самым вином, что перед тем уже подавали архитектору, неторопливо выпили свои стаканы и одновременно поставили их на стол.

— Откуда вы едете? — спросил мастер.

— Из Европы.

— Ну и как она?

— Как и была, что с нею станется? — махнул рукою Огюст. — Не могу я теперь без Петербурга… А вы… Как это с вами приключилось, Самсон Семенович?

Глаза каменотеса от выпитого вина ярче заблестели, он хлопнул ладонью по столу, и доски как будто прогнулись под его мощной рукой.

— Да как оно приключается, Август Августович? Судьба что лодка: плывет-плывет, ан раз — и перевернулась.

Сами знаете, как я богат был. Деньги греб кучами, аж жаден стал от них… Да вот и наказал бог. На одном убыток понес, на другом. Баржи на Ладоге потопли с гранитом для одного монументу… И за гранит, и за баржи уплатил, а деньги немалые. Чашу каменну высекал в Царском Селе. Вышла на диво, однако же маялся долго, в сроки не вошел — опять убыток! Дальше — хуже. В долги вошел, расплатиться не смог. Скоро шесть годов, как все добро мое с молотка пошло. Позакладывал я медаль свою золотую, и кафтан с золотым позументом, и, грех сказать, оклады с иконушек. Семья-то большая, жена старая, сыны переженились, поразъехались, сами кто как мыкаются, а дочери уж при детях-внуках, иным самим жить нечем. Две младшие с дитями при нас, у обеих мужья померли… Два раза уже великому князю прошения подавал, вспоможения просил, чтоб хоть какой пенсион дали. А толку? Раз прислали двадцать пять рублей. Ну, пожили сколько-то. Во второй раз прислали. Век просить не будешь.

— Мерзавцы! — прошептал Огюст. — За такие труды… Скажите мне, сударь, где вы ныне живете?

Суханов приподнял низко опущенную седую голову и почти изумленно посмотрел на архитектора:

— Нешто вы все не устали для малых людей милостыней выспрашивать? Как тогда крыши в Пютерлаксе сделали ведь… То-то у вас лицо все такое же молодое. Небось, собираетесь сами к великому князю с прошением идти? Полно, бросьте!

— Не пойду я к великому князю! — с яростью воскликнул архитектор. — Я с государем поговорю… И если справедливость — случай, я случай этот не упущу. Где вы живете?

— В первом квартале Нарвской части, дом мой угловой — сто пятьдесят на тридцать два… Да только не стоит трудов ваших. На всех скорбящих не напасешься. А я ведь смотрел не раз на ваш собор… Подойду, погляжу, да на душе-то и полегче от такой красоты. Будто в лицо Богу смотришь.

— Правда? — заливаясь румянцем, воскликнул Огюст.

Суханов рассмеялся:

— И краснеете, как прежде! Потому, как белобрысый вы… С чего же я врать-то стану? Истинно говорю — собор вы великий строите. А я ж вам говорил, помните, — толк из вас будет. Старому мастеру верить можно.

Десять минут спустя в трактир заглянул кучер:

— Ваша милость, колесо починено. Ехать можно.

Монферран встал:

— Самсон Семенович, поедемте со мной. Нас в карете двое — Алеша и я. Мы и подвезем вас до города. Вы что здесь делали-то?

Суханов поморщился:

— Сдуру сюда притащился. У скота Тришки Ермилова в долг попросить решился. Прежде он у меня часто брал, купчишка этот дурной… Ведь не дал, собака, чуть пса с цепи не спустил!..

Теперь голос мастера выдал мучительную горечь, и Монферран покраснел еще сильнее, испытывая странное чувство вины и вспоминая отчего-то Максима Салина, его деревянную модель и гордый блеск его глаз.

— Самсон Семенович, вы не обидитесь, если я вас попрошу у меня взять немного денег? Не в долг, а так…

Мастер усмехнулся:

— В моем нынешнем существовании обижаться на милостыню нельзя, сударь вы мой. И коли уж я у князей просил, зная, каковы они и как им на меня и на труд мой наплевать, то у такого ж, как я, рабочего человека, возьму не думаючи. Да и ведь знаю, что вам не жаль.

И он, почти величаво поклонившись, взял из рук архитектора и бережно спрятал в кармане кафтана, в кожаном кисете, золотую сторублевую монету. (Огюст снял ее с цепочки часов. Других крупных денег у него при себе не было.)

II

«За полгода моего путешествия я впервые беру перо, впервые хочу продолжить мои записки. И не потому, что прежде не нашел времени для этого — здесь, за границей, я много свободнее, чем в Петербурге. Боже мой! Я написал «здесь, за границей», а за окном моим — Париж… Что сталось со мною? Ведь я по-прежнему — я, и моя родина — Франция… Но что тогда для меня Россия?

Писать нужно уметь, а я не умею: мысли носятся, прогоняют одна другую, и мне не сплести их в единую цепь. Едва ли кто сможет читать эти мои излияния…

Итак, я сел за стол, чтобы описать свои впечатления и чувства? Чувства, вызванные всем тем, что я повидал в Италии, Англии и во Франции…

Вскоре мне надо составить научный труд о купольных соборах Возрождения и классицизма, обобщить, совокупить и осмыслить грандиозное архитектурное наследие, созданное Европой в те века, когда сначала Разум боролся с Догмой, а затем Здравый Смысл с живым Разумом. Я напишу большую книгу и в ней буду оценивать беспристрастно то, чем восхищаюсь, чему удивляюсь, чего, может быть, порою не принимаю. Научные труды для того и пишутся, чтобы у непосвященных явилась мысль, что все, созданное человеком, поддается оценке, что существуют твердые каноны, что законы Прекрасного можно изучать и таким образом познавать его цену. Еще научные труды нужны тем, кто только постигает начальные правила нашей науки, а потом совершенствуется в ней — это опыт наш, оставляемый будущим нетерпеливым мастерам, которым он поможет скорей достичь высоты (каждому своей, кому что доступно). Но в научной работе нельзя дать воли чувствам, нельзя поддаться сомнениям, нельзя, наконец, выйти из начертанных границ темы. А разве одной темой возможно исчерпать все то, что я передумал, пережил, постиг, коснувшись вновь этих образов Прекрасного? Разве я смотрел только на то, о чем буду писать свой труд? Разве не вернулись ко мне вновь восторги моей юности, когда я любовался творениями Великих мастеров, чтобы постичь начало начал — тайну форм и линий, созвучных Мысли?.. Но нет, я смотрел на все уже другими глазами, ибо в юности я преклонялся перед гениями как смиренный и преданный их ученик, теперь я сознаю себя их преданным преемником, их соратником, но не соперником, ибо совершенство не знает соперничества… Я по-прежнему учусь у них, ибо опыт прошлого неисчерпаем и в нем всегда столько же тайн, сколько истин.

Италия. Новая встреча с этой любимой страной, которая сыграла в судьбе моей такую особенную, такую странную роль. Во мне есть итальянская кровь, но люблю я Италию не поэтому, конечно. Когда-то, в семнадцать лет, путешествуя по ней, я дал себе слово стать архитектором, что бы со мной ни случилось. Когда-то, в двадцать один год, умирая в одной из ее долин, я увидел призрак моего будущего собора… И я не умер, чтобы его выстроить.

Равенна. Я не хотел в нее заезжать, она лежала вне цели и замысла этого путешествия, но устоять пред искушением я не смог. Ах эти суровые, светлые стены романских построек, храмы, снаружи сдержанные, с полуслепыми глазами узких редких окон, внутри пересеченные острыми лучами солнца. Лучи эти касаются стен, касаются осторожно, будто сознавая, как стары, как хрупки оставшиеся на них образы; лаская их, любуясь ими, потому что они прекрасны в своей наивной и суровой простоте… Мозаики равеннских храмов сияют великолепными красками, будто только что созданы, а иным из них по тринадцать веков…

Рим. Ни с одним из городов он несравним, он слишком долго становился Римом. Античность, Возрождение, век прошлый и нынешний имеют в нем особенные, лишь Риму присущие черты. Если Равенна безмятежна, то Рим печален, наверное, потому, что слишком много знает…

Я бродил по нему, как одержимый, весь первый день, от полудня до последних лучей вечерней зари и потом, рискуя заблудиться в темных, неосвещенных улицах, до поздней ночи, и передо мной, будто призраки, вставали то дворцы, то развалины, которые прежде тоже были дворцами, террасы и галереи манили меня прилечь отдохнуть среди пыльных кудрей дикого винограда, но незнакомая тревога гнала дальше и дальше. Я искал дорогу в Сан-Пьетро, дорогу, которую знал раньше, но позабыл. Мне было не выйти к собору, хотя почти все время он возникал в просветах уличных щелей, над размахом площадей, над ветхими и новыми крышами. Его грандиозный купол плыл в небе, будто отделенный от всего города, принадлежащий и не принадлежащий ему, царящий над ним не с горделивым торжеством императора, а с ясной невозмутимостью верховного жреца. Я ни У кого не спрашивал дороги, я хотел выйти к нему сам. И я вышел к нему с первыми проблесками рассвета, совершенно измученный и словно заколдованный Римом. Я много лет знал этот собор, видел его в юные годы, читал о нем, копил его изображения, созданные разными художниками в разные века. И вот теперь, узрев его неимоверную мощь над хрупкой точеной легкостью колоннады, его неудержимость и строгость, его простоту и неповторимость, — и все это в красном с золотом полыхании зари, я онемел и остановился. И потом упал на колени перед ним и почувствовал, что плачу. Нет, нет, я плакал не от зависти (я знаю теперь, что могу не меньше, чем его создатели), хотя и гению не грех позавидовать его творцам — но я был потрясен ясностью, свободой и высотой духа…