Собор
Шрифт:
Ее собеседником был моложавый господин в тонких золотых очках, художник Северцев, ставший модным не так давно, после поездки в Италию и выставки своих итальянских пейзажей. Ему любили заказывать портреты: он делал их быстро и добивался необычайного сходства…
— Позавчера у Олениных только о том и было разговоров, мадам, — проговорил Северцев, улыбнувшись в ответ на восклицание Екатерины Марковны. — Знакомые Карла Павловича возмущены до крайности… Как-никак, с таким, как Карл Брюллов, можно было бы быть поделикатнее. Однако, нет! Да вы же сами знаете,
— Кошмар, да и только! — всплеснула руками Невзорова.
Елена Андреевна оглянулась, чтобы посмотреть, слышали ли это остальные гости. Оказалось, что слышали. Госпожа Штакеншнейдер и писатель Кукольник прервали свою беседу, картежники тоже повернулись к Невзоровой и Северцеву. Насторожилась даже гувернантка, только что вошедшая в залу с тем, чтобы наконец увести оттуда детей.
— Это вы о Брюллове и Монферране, что ли? — спросил Кукольник небрежно. — Да милейший Карл Павлович давно уж говаривал, что неспроста этот хитрый француз не желает его эскиза и, надо же, говорит, что ему не нравится! Можно ли понимать в живописи более ее короля, самого великого Карла?!
— Ежели речь о плафоне святого Исаакия, — тасуя карты, заметил Монигетти, — то, простите, сударь, архитектору виднее, что ему художник должен написать, как бы тот ни был талантлив… Я видел в Академии набросок Монферрана и наброски Брюллова, и мне показалось, что художник не понял, чего архитектору надобно…
— Но позвольте! — госпожа Штакеншнейдер так махнула веером, что едва не стукнула им по уху Нестора Васильевича. — Неужто Брюллов, сам Брюллов, мог не понять?!!
— Мог, — невозмутимо заявил Ипполит Антонович.
— Не верю! — проговорил Кукольник.
— И я не верю! — поддержала его Невзорова. — Да и потом, о том, что мсье Монферран берет комиссионные, я от многих уже слышала!
— И я! — подхватила хозяйка дома. — Да ведь многие это делают. Многие архитекторы.
— Позвольте, и ваш супруг тоже? — осведомился Монигетти.
Это было ужасной дерзостью, которую в этом доме мог позволить себе, пожалуй, один Ипполит Антонович, прекрасно знавший, что госпожа Штакеншнейдер смотрит на него не просто с восхищением (как многие стареющие женщины, она решила «отодвинуть» старость, влюбившись в молодого и очень красивого мужчину).
— Моему супругу хватает доходов! — вспыхнув, с глубокой обидой проговорила мадам Штакеншнейдер.
— А у господина Монферрана дохода не менее, пожалуй! — усмехнулся красавец архитектор. — И детей у него нет. Что до меня, то я пока что не очень богат, но комиссионных не беру: не имею привычки… И ни от одного художника ни прежде, ни теперь я не слыхал такого о Монферране. Зато о скверном характере великого Карла говорят все, порою даже его родной брат Федор Павлович,
Елена Андреевна не любила самоуверенного и насмешливого Монигетти, но в эту минуту поняла, что готова расцеловать его.
Дальнейшего разговора в гостиной она не слышала. Поспешно, уже не думая о своей хромоте, девушка поднялась на третий этаж и решительно вошла в кабинет отца.
— Батюшка! — проговорила она дрожащим от негодования голосом. — Извольте меня выслушать… Сейчас там говорили… говорили такое, о чем я вам не сказать не могу!
— Что случилось, душа моя? — почти с испугом спросил Андрей Иванович, привстав из-за стола, за которым все это время сидел, опустив голову на руки.
Разгневанный вид и пылающее лицо дочери испугали архитектора.
— Не знаю, кто это сделал, — сказала Елена Андреевна твердо, — но только об Августе Августовиче пущен грязный слух, и я боюсь, он этого не знает…
В нескольких словах она передала отцу содержание разговора в гостиной.
— Фу, какой позор! — прошептал пораженный Штакеншнейдер. — Да уж о ком бы, о ком… И не совестно Брюллову?!
— Я не знаю, виноват ли в этом сам Брюллов, или кто-то за него старается, но только мы должны это все Августу Августовичу передать! — проговорила Елена.
— Помилуй, Лена, для чего?! Для чего расстраивать его?! — Андрей Иванович начал заикаться, пальцы его сомкнутых рук дрожали. — Не знает он, ну и слава богу, что не знает…
— А потом ему скажет кто-нибудь из его недругов? — темные глаза девушки засверкали, лицо залил румянец, а это бывало с нею редко. — И вы, батюшка, не хотите его упредить? А главное, ежели все-таки Брюллов, то пускай Август Августович знает, каков есть этот человек, которым тут так восхищаются… Нет, как хотите, но если не скажете вы, так я скажу — имейте это в виду!
— Что ты, что ты! — архитектор вскочил, кинулся вслед за дочерью, которая сделала уже шаг к двери, и схватил ее руку. — Нет, ты права, я скажу, я, конечно, скажу… Но… Господи… Как такое сказать-то? Вот послезавтра пойду к нему, как уславливались мы с ним…
— Завтра надо, батюшка! — непреклонно возразила Елена. — Не то он, может, уже и знает. Да и как ему еще поднесут это… И кто?
Штакеншнейдер, с бесконечной нежностью обнимая и привлекая к себе девушку, вдруг улыбнулся:
— Как ты за него, однако, милая моя, воюешь! Не влюблена ли?
Елена засмеялась:
— Мне только и влюбляться, батюшка! Не смейтесь. А что люблю я его крепко — это верно, так ведь и вы его любите. Сходите к нему завтра, сделайте милость.
И, заглядывая отцу в глаза, она спросила затем почти сурово:
— Вы ведь не верите этому слуху? Нет?
Андрей Иванович отшатнулся:
— Нет! Помилуй! Да и кто бы я был, если бы поверил? Он мне в жизни раз двадцать добро делал, и не только в годы молодости моей, когда я беден был, но и не так уже давно, когда я стал едва ли не богаче, чем он. И хоть бы копейку за что попросил!.. Ах они!.. Пустые… Пустодушные!