Собрание

Шварц Елена Андреевна

Кипарис в Гефсиманском саду Не так печален, как ты, Сестра моя бедная, Яблоня, Белея средь темноты. Как в пост ты худеешь, сушеешь, Как ветки крестами ломаешь, Не раньше ты лист выпускаешь, Как звякнет выс о ко: «Воскрес». Мы долго с нею стояли, Вздыхали и громко молчали, Так громко — как будто стучали Внутри сторожа в колотушки. Поправила я ей солому, Погладила ствол и пошла, Псалмы распевая, Не вдруг понимая, Что вижу рассеянным зреньем, Что рядом кто-то идет. Смотрю — это яблоня рядом С усилием скачет на ножке На белой и длинной, и плачет. «Увидят! Нельзя! Обидят! Пойдем, я тебя провожу». И

тихим покорным животным Она поспешила обратно, На руку мою опираясь, На место свое у ограды И прыгнула крашеной ножкой В замерзшую темную лунку. Поправила сбитые ветки Я ей, корешки утеплила, Шепнула: «Не делай так больше. Обидят». Она мне кивнула. Блаженная! Замерзшая! Не век же так! Ты скоро расцветешь цветами мягкими, Где крестик золотой внутри качается.

65. О ней же

Я ей просфоры приношу, На ветку вешая, а утром Уже я их не нахожу — Должно быть, птицы их уносят. Стоит — как будто на бегу, Стоит, чудесная, в снегу — Смоковницы ли антипод? Раз в Рождество в мороз пришла Я к ней, вдруг — стук! — Упало что-то на клобук — Зеленый тонкокожий плод.

66. Дурачок

Привезли убогого — Излечить в монастырь, Чтоб от жизни промоленной, строгой Сошла его дурь. Будто свечки втыкает в плечи — Так он крестится, дурачок, И из глаз его синие реки К Богородице наискосок. Он ей шепчет тихие речи Всё бочком, как побитый щенок. Будто Бог его манит — он ближе, Вот, шатаясь, встал на порог Дома царского. «Благослови же!» — «Дурка, дурка, ведь то ж дурачок!»

67. Далекие старцы

Вот я лежу на дне колодца Самоиграющею лютней — Святые, видите меня, Вы на горах своих лиловых? И шепотом, но бестелесным, Но световым таким шуршаньем Они мне отвечают: «Видим Чрез шар летающий хрустальный И даже иногда играем На струнах мы твоих Иной раз».

68

Дни перед Пасхой, дни Поста Гармошкой со-разводятся, То становлюсь я как черта, То все во мне расходится. Вот-вот совсем я растворюсь, Заброшусь в неба чан — тряпицей, И облаками разбегусь, И клювом размешают птицы.

69

Прости, Господь, — Ты был Фазан, А я — охотник, стынущий в тумане. Он слышит голос, щупает колчан И сам себя нашел в колчане. И выстрелил. Лечу так высоко, Стрелой звенящею зеленою, как птица, — О, если б мимо! Если б в молоко! Сломаться бы! О, уклониться! Но вот — Фазан, охотник и стрела Стремительно меняются местами. О встречи миг, — когда она вопьется — Все закричит, все разобьется, Исчезнет все под небесами, И сами небеса, и сами.

70. Ночь на Великую Субботу

В поварне красят яйца И молчат, Я краски разотру И выйду в сад — Мне руки черными От краски показались. Как тонок иней на земле, Деревья сжались. Глядит в сторонке Марс, Забравшись на насест, — К утру все звезды Станцевались в крест. Затихло все — от ангелов До малых сих, И даже мира Князь, Я чувствую, затих. Две тыщи лет назад Он ранен был, Как треснул ад — Он так вопил, И мечется — ведь раны злее С годами, злоба тяжелее. Сегодня же и он уполз, И грех примерз. Весна. Мороз. От тихости и скорби Этих мест К утру все звезды Станцевались в крест.

71. Воскрешение апостолом Петром Тавифы и попытка подражания

«Ты, Петр, слышал? Тавифа наша умерла. Так

хорошо она пряла, И вот — не дышит». Она — как точка, девы — кр у гом, И Петр среди ее подруг Глядит на корни своих рук С испугом. Он сомневался: «Природы чин! Я не могу!» А огненный язык в мозгу Лизался. «Ты можешь! — Сила распевала. — Ну, в первый и последний раз!» Он поднял руки и потряс, С них Жизнь упала. Как пред рассветом неба склянь, Он белый был, как после тифа, Он прокричал: «Тавифа, встань! О, встань, Тавифа!» «Тавифа, встань», — он прошептал. О, благодати холод, милость! По векам трепет пробежал, Глаза испуганно открылись. И дева вновь живет. Жива. Но уж она не вышивала, И никого не узнавала, И улыбалась на слова. Ее слезами моют, жгут И нежно гладят. Всё без толку. Такие долго не живут. Да ведь и Лазарь жил недолго. …Я это видела в мечтанье В дали отчетливо-туманной, Когда на службе мы стояли. Покойника мы отпевали. Скаталось время в дымный шар, В шар фимиамный. И в дерзновенье и пыланье К покойнику я подошла, Руками я над ним трясла, Ему крича: «О, встань! О!» Тень пробежала по глазам, И кончик уса задрожал, Но он не захотел. Он сам! И, потемнев еще, лежал. «Сошла с ума! Вон, вон скорей! Сошла с ума! Мешает пенью!» И вытолкали из дверей. Что ж, хорошо — оно к смиренью. Он сам не захотел! Он сам! Он дернулся, как от иголки, И вытянулся — лучше там. Из света в тьму? И ненадолго?

72. В трапезной

Тень от графина с морсом. Скатерть Краснеет веще. Пейте. Ешьте. Когда уж надобно заплакать, То и чик-чик скворца зловеще. И мясо черной виноградинки Как сонный глаз, как в детстве жизнь, А я и ягодки не съела, И жизнь видением чужим Смотрела. Что-то есть не хочется, А уж тем более под пенье. Я хлеб крошу и вспоминаю Свои протекшие рожденья. Не дай Бог — птицей. Свист крыла Как вспомню, и ночевку на волне, Боль в клюве, и как кровь текла Скачками. Птичьего не надо мне! Была я пастором и магом, Мундир носила разных армий, Цыганкой… Больше и не надо! Сотлела нить на бусах Кармы.

73

О небо! Небо! Грустно мне! И вот ты вынесло, умильное, И выставило на окне Все серебро свое фамильное. Денницу я и Веспер знаю, Блеск летний, зимний мне знаком, Кассиопея на сарае Присела крупным мотыльком. Но за крыло ее магнитом Потянет в подземелья тьму. Как умирают деловито, Ложась к народу своему! А хорошо ль прилечь к народу И с кровью тесною смесить Свою просторную свободу, Блаженство с Богом говорить? Я книгу Жизни прочитала, Касаясь кожаных доспехов, Но я могу начать сначала — Внимательней, теперь не к спеху. Как Книгу книг раввин читал В местечке, Богом позабытом, Со свечки не снимая гарь, И каждый знак пред ним сиял И как подъем, и как провал, Как ангел, цифра, храм разбитый И как вертящийся фонарь.

74. Воспитание тихих глаз

О монастырские глаза! Как будто в них еще глаза, А там еще, еще… И за Последними стоят леса, И на краю лесов — огни. Сожжешь платочек, подыми. Они горят и не мигают, Они как будто составляют Бок треугольника. Вершина Уходит в негасиму печь, Там учатся томить и жечь. Окатные каменья вроде, От слезной ясные воды. В саду очес, в павлиньем загороде Они созрели, как плоды.