Собрание

Шварц Елена Андреевна

75. Сатори

Не было предчувствия, И памяти не будет. Пришлое — птицам, Будущее — стрекозам. Пятница. Солнце. Дождь. Леса, сияя, мылись, И под дождем собор процвел — Глазами, крыльями Все стены вдруг покрылись. Никто не увидал — все от дождя укрылись. О сестры! Духи! С туманом я играю! Духи! Мне весело — Я умираю. Душа моя — ты стала чашей, В которую сбирает нищий, Слепой, живущий при кладбище, Пятак, и дождь, и фантики пустые, Обломки солнца золотые — Объедки херувимской пищи.

76. Медведь

Я хозяйка себе (А

не плоть, а не персть), Вот вскопала себя И посеяла шерсть. Вся от глаз до пят Мехом поросла Густым и мокро-волосатым, В каждой волосинке — ость. Дай мне знак! О, теперь я заставлю Тебя! Медведь! Страшный гость. Вот я небом мчусь, Реву, ищу. Глазки медные смотрят внимательно. О, теперь я найду. Я дождусь От Тебя — хоть рогатины.

77. Кормление птиц

С тарелки блеклой оловянной Я птиц кормила за оградой В сосновом преющем лесу. Печаль! — о, вдруг Меня печаль пронзила, Когда тарелку подносила К несытым тяжким небесам, Как будто край этой тарелки, Полуобломанной и мелкой, Вонзился в грудь мне И разрезал, И обнажил Мою оставленность Тобою — Всю, всю. (А пятки пели и стучали И тихо землю колотили — Вот н а тебе! Вот н а тебе!). О Боже, я тебе служу Который век, который лик. Кричу, шепчу — не отзвался На писк, на шепот и на крик. О, на кого меня оставил? Мне холодно! Я зябну! Стыну! На красноглазой злой земле — Зиянье я, провал, пустыня. А пятки землю отшвырнули, И полетела к облакам Я вдруг с тарелкою протянутой, С кусочком черствым кулича. Мелькнула птицею в пруду — Щетина леса, ноготь крыши, — Чрез облака и дальше, выше, Куда-то к Божьему гнезду.

78. Скит

Куда вы, сестры, тащите меня? Да еще за руки и за ноги? Ну пусть я напилась… была пьяна… Пустите! Слышите! О Боже, помоги! Но раскачали и швырнули в ров, Калитка взвизгнула и заперлась, И тихо все. Я слизывала кровь С ладони и скулила. Грязь Со мной стонала. Пузырилась ночь, спекаясь. Шуршали травы. Лежала я, в корягу превращаясь. Господь мой Бог совсем меня оставил. Мхом покрываясь, куталась в лопух. Вдруг слышу я шаги, звериный дух, И хриплый голос рядом говорит: «Раз выгнали, пойдем поставим скит». «Ох, это ты! Ты, огненный, родной! Меня не бросил ты, хмельную дуру!» Мы в глухомань ушли, где бьется ключ, Лев лес валил и точас его шкурил. Мы за три дня избенку возвели И церковь, полый крест — как мне приснилось, — В мой рост и для меня, чтоб я вошла, Раскинув руки, в ней молилась. Пока работали, к нам приходил медведь — Простой медведь, таинственный, как сонмы Ночных светил, — И меду мутного на землю положил. Он робкий был и так глядел — спросонья. Лев мне принес иконы, свечек, соли, Поцеловались на прощанье мы. Он мне сказал: «Коль будет Божья воля, Я ворочусь среди зимы». Встаю я с солнцем и водицу пью, И с птицами пою Франциску, Деве, И в темный полый Крест встаю, Как ворот, запахнувши двери. Текут века — я их забыла И проросла травой-осокой, Живой и вставшею могилой Лечу пред Богом одиноко.

1984

СТИХИ

Мост во сне

Я видела во сне крестовый мост — Андреев крест над темною Невою. Шли по нему на Охту, в Летний сад, На Крепость или просто за водою. Одни шли к пустоте или забвенью, Те к Будде, те к мечети шли, Суворовцы шли ночью на ученья, Мешки холщовые несли. Им снились сны о злой подводной тине, С китайской надписью конверт. Им снился Бог, лавирующий в льдинах, Летящий

мимо, знающий Корвет. Он с полюса шел, отряхая Пыль ледяную со снастей. Все замерзало, лубенели флаги С нашитыми скрещеньями костей. Шли по мосту вороны рваным строем, И люди шли на восемь разных стран. И только в сердцевине и скрещенье, Вращаясь и взирая на строенья, Зеленый замер Истукан.

* Для нежности больной звериной, *

Для нежности больной звериной, Для поступи ее тигриной Нет смерти, старости, стыда. Заклеить сердце бы, как обруч, Пускай не прыгает туда Подобно циркачу. Спасенья Нет от нее, нет исцеленья. Она растет вкруг сердца дико, Как внутренняя повилика. Так мать-сиротка возле гроба (Вся в мокром шелке ее утроба) От жалости звериной воет К младенцам кротким и усопшим, Доверчивым к судьбе и смерти. От едкой нежности все горло слабнет, От жадной жалости все сердце зябнет.

Сумерки на горе Искушенья

I Гора, похожая на вал, Морской девятый вал. И там монашенка одна Выходит на обрыв одна. Она покинула Россию И Петербург. И я ее не то что знала — Один был круг. Она когда-то рисовала, Но полюбила монастырь… Она давно уж зачитала Всю книгу Сумерек до дыр. II Тишь так кричит в горах иудейских… Звезда дрожит, проколов небо. Вот уже сорок дней Не видал ни воды, ни хлеба. Он сидел, изнемогши у камня, Но вздрогнул вдруг от трепетанья эфира — Выгустился из сумерек синих Тот, кого знал до сотворенья мира. Друг на друга смотрели глазами и не глазами, Синева сияла. Им было тесно. Но монашка всегда читала Книгу Воздуха только до этого места.

О тщете запахов

Юга цветы на звезды дышат У какой-то иллюзии в лапах. Не в силах излить душу — Они источают запах. Мелкий кустарник пахнет причудливо — Будто в течке облили его кошкоптицы. Каждый цветочек хочет излиться И выболтать суть свою звездам иудливо.

Затмение Луны и зеркало

Опять вуаль заволокла Ночное зеркало Земли, И все земные зеркала На миг померкли изнутри. Как будто легкой быстрой шерсткой Провеяло внутри стекла, Лицо же в нем белей известки Висело будто бы Луна. И в этот миг как будто дрогнули Все отблески и отраженья, И зеркало в лицо смотрело В настойчивом оцепененье.

* Разрослой клубникой *

Разрослой клубникой Сердце сладеет Или проглоченным угольком Тихо в углу своем тлеет. Сердце — то будто тихий дождь идет, То рассыплется связкою порванных бус, То барабанною дробью Зайдется, Под которую Смертный номер Сделает даже труc. Это — подреберная чечетка. Крохотные чьи-то пятки четко Стучат, степ кто-то живой бьет. Идет под него человек веселей И на голгофы госпиталей, И старости эшафот.

* Посыльных можно в смерть послать *

Посыльных можно в смерть послать Вперед — с пожаром, наводненьем, Чтоб тяжесть больше не таскать, Умчаться беззаботной тенью. Любимых книг полкби и полки, И фотографии, и камни, Что очень пригодятся там мне, И вот уж ждут меня уже Там, на девятом этаже, В небесной горнице, и даже Старинный бабушкин буфет, С резною дверцей, Там очнется. Он, впрочем, и не нужен там — Не деревянен, бестелесен… А просто бедная душа В него попервости забьется, Как в детстве, в прятки, что ль, играя, Пока о жизни не забудет Безвещного в преддверье рая.