Событие
Шрифт:
ЛЮБОВЬ:
Почем я знаю? Напиши, тогда я увижу.
ТРОЩЕЙКИН:
А может быть - вздор. Так, мелькнуло в полубреду - суррогат бессонницы, клиническая живопись… Пускай будет опять стена.
ЛЮБОВЬ:
Сегодня к чаю придет человек семь. Ты бы посоветовал, что купить.
ТРОЩЕЙКИН: (сел и держит перед собой, упирая его в колено, эскиз углем, который рассматривает, а потом подправляет). Скучная история. Кто да кто?
ЛЮБОВЬ:
Я
ТРОЩЕЙКИН:
Да… Ты знаешь, как я твою мать люблю и как я рад, что она живет у нас, а не в какой-нибудь уютной комнатке с тикающими часами и такой таксой, хотя бы за два квартала отсюда, - но извини меня, малютка, ее последнее произведение во вчерашней газете - катастрофа.
ЛЮБОВЬ:
Я тебя не это спрашиваю, а что купить к чаю?
ТРОЩЕЙКИН:
Мне все равно. Аб-со-лютно. Не хочу даже об этом думать. Купи что хочешь. Купи, скажем, земляничный торт… И побольше апельсинов, этих, знаешь, кислых, но красных: это сразу озаряет весь стол. Шампанское есть, а конфеты принесут гости.
ЛЮБОВЬ:
Интересно, где взять в августе апельсинов? Между прочим, вот все, что у нас есть в смысле денег. В мясной должны… Марфе должны… Не вижу, как дотянем до следующей получки.
ТРОЩЕЙКИН:
Повторяю, мне решительно все равно. Скучно, Люба, тоска! Мы с тобой шестой год киснем в этом сугубо провинциальном городке, где я, кажется, перемалевал всех отцов семейства, всех гулящих женок, всех дантистов, всех гинекологов. Положение становится парадоксальным, если не попросту сальным. Кстати, знаешь, я опять на днях применил мой метод двойного портрета. Чертовски забавно. Под шумок написал Баумгартена сразу в двух видах - почтенным старцем, как он того хотел, а на другом холсте, как хотел того я, - с лиловой мордой, с бронзовым брюхом, в грозовых облаках, но второго, конечно, я ему не показал, а подарил Куприкову. Когда у меня наберется с двадцать таких побочных продуктов, я их выставлю.
ЛЮБОВЬ:
У всех твоих планов есть одна замечательная особенность: они всегда как полуоткрытые двери, и захлопываются от первого ветра.
ТРОЩЕЙКИН:
Ах, скажите, пожалуйста! Ах, как мы все это умеем хорошо подметить да выразить!.. Ну, если бы это было так, то мы бы с тобой, матушка, давно подохли с голода.
ЛЮБОВЬ:
А этой "торговки" я тебе не прощу.
ТРОЩЕЙКИН:
Мы начинаем утро с брани, что невыразимо скучно. Сегодня я нарочно встал раньше, чтобы кое-что доделать, кое-что начать. Приятно… У меня от твоего настроения пропала всякая охота работать. Можешь радоваться.
ЛЮБОВЬ:
Ты лучше подумай, с чего сегодня началось. Нет, Алеша, так дольше невозможно… Тебе все кажется, что время, как говорится, врачует, а
ТРОЩЕЙКИН:
Глупости. Что ты, право… Главное, я ничего такого не сказал, а просто что нельзя жить долгами прошлого. Ничего в этом ни пошлого, ни обидного нет.
ЛЮБОВЬ:
Все равно. Не будем больше говорить.
ТРОЩЕЙКИН:
Пожалста…
Пауза.
(Он фиксирует эскиз из выдувного флакона, потом принимается за другое.) Нет, я тебя совершенно не понимаю. И ты себя не понимаешь. Дело не в этом, а в том, что мы разлагаемся в захолустной обстановке, как три сестры. Ничего, ничего… Все равно, через годик придется из города убираться, хочешь не хочешь. Не знаю, почему мой итальянец не отвечает…
Входит Антонина Павловна Опояшина, мать Любови, с пестрым мячом в руках. Это аккуратная, даже несколько чопорная женщина, с лорнетом, сладковато-рассеянная.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Здравствуйте, мои дорогие. Почему-то это попало ко мне. Спасибо, Алеша, за чудные цветочки.
ТРОЩЕЙКИН: (он не поднимает головы от работы во всю эту сцену).
Поздравляю, поздравляю. Сюда: в угол.
ЛЮБОВЬ:
Что-то ты рано встала. По-моему, еще нет девяти.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Что ж, рано родилась. Кофеек уже пили?
ЛЮБОВЬ:
Уже. Может быть, по случаю счастливого пятидесятилетия ты тоже выпьешь?
ТРОЩЕЙКИН:
Кстати, Антонина Павловна, вы знаете, кто еще, как вы, ест по утрам три пятых морковки?
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Кто?
ТРОЩЕЙКИН:
Не знаю, - я вас спрашиваю.
ЛЮБОВЬ:
Алеша сегодня в милом, шутливом настроении. Что, мамочка, что ты хочешь до завтрака делать? Хочешь, пойдем погулять? К озеру? Или зверей посмотрим?
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Каких зверей?
ЛЮБОВЬ:
На пустыре цирк остановился.
ТРОЩЕЙКИН:
И я бы пошел с вами. Люблю. Принесу домой какой-нибудь круп или старого клоуна в партикулярном платье.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Нет, я лучше утром поработаю. Верочка, должно быть, зайдет… Странно, что от Миши ничего не было… Слушайте, дети мои, я вчера вечером настрочила еще одну такую фантазию, - из цикла "Озаренные Озера".