Соколиная охота
Шрифт:
– Не слишком ли жирно будет платить такую цену за смерть безусых мальчишек? – насмешливо спросил Николай.
Монсеньор наконец постиг ход мыслей епископа Венелона и почувствовал облегчение. Нейстрийские сеньоры просто шантажировали своего будущего сюзерена, и, к слову сказать, они имели на это некоторые права. Во всяком случае, их поведение не стало неожиданностью для монсеньора Николая. За все в этой жизни приходится платить, а за императорскую корону и папскую тиару – тем более.
– Графы Эд и Руальд слишком хорошо понимают, что будущее империи сейчас зависит именно от их доблести, – негромко произнес Венелон. – А вокруг сплошные
– Епископ, сколько, по-вашему, нужно денег, чтобы снять все вопросы?
– Я думаю, двухсот тысяч денариев будет достаточно, монсеньор.
У Николая появилось горячее желание запустить в постную рожу Венелона тяжелый серебряный кубок, который он сейчас сжимал в руке, однако монсеньор сдержался. Двести тысяч денариев – не такая уж большая цена за спокойствие в единой империи.
Для графа Раймона разговор с женой выдался нелегким. Благородная Радегунда с годами становилась все более фанатичной в своей искренней вере. Возможно, виной тому была преждевременно подкравшаяся старость, возможно, ревность, съедающая это высохшее тело словно ржа. А ведь годами она была не старше Изабеллы и на несколько лет моложе Тинберги. Но сеньоры Тинберга и Изабелла с годами расцветали все краше, радуя пышными формами окружающих мужчин, а Радегунда все больше напоминала рыбу, высохшую под лучами безжалостного солнца. Почти чудом было то, что она до последнего времени исправно рожала здоровых сыновей, которых у графа Раймона было уже шестеро.
– Ненависть к Тинберге ослепляет тебя, сеньора, и ты забыла не только о своем муже, но и о детях.
– Очень трудно сохранить память о муже, который все свободное время проводит в постелях потаскух.
– Если я провожу все время в постелях потаскух, то от кого ты зачала своих детей, сеньора Радегунда?
– Ты меня оскорбляешь, сир, – надменно вскинула голову дочь коннетабля Виллельма.
– Нет, я просто намекаю на твою забывчивость. Что будет с нашими детьми, если моя голова отлетит на плахе? Или ты полагаешь, что истинный Каролинг Людовик Тевтон пощадит потомков Меровея?
Лицо Радегунды посерело. Как бы она ни относилась к своему неверному мужу, но над рожденными от него сыновьями она тряслась как наседка над цыплятами. На этом Раймон и решил сыграть, благо ему не пришлось даже кривить душой.
– Епископ Венелон обещал мне защиту церкви! – почти выкрикнула Радегунда.
– Старый лицемер, – процедил сквозь зубы Раймон. – Я ненавижу Тинбергу ничуть не меньше, чем ты, Радегунда, и если бы этот осел Венелон устранил ее в Париже, то я бы с радостью поставил в храме свечку за спасение ее черной души. Но суд над ней здесь, в Реймсе, погубит и меня, и тебя, и наших детей. Не худо бы тебе, сеньора, вспомнить и о своем племяннике Олегасте. Ты подумала, какая участь его ждет?
– Порочный мальчишка, – едва слышно прошептала Радегунда.
– Так молись за спасение его души, сеньора. Он сын твоей сестры. Если его объявят исчадьем ада и сыном дьявола, то черная тень падет на всех его родных, на всех потомков Меровея. В том числе и на тебя, благородная Радегунда. Тело твоей родной сестры Хирменгарды будет вынесено из склепа, предано поруганию и выброшено на свалку. Ты этого добиваешься, сеньора?
– Но ведь это ты убил ее, Раймон.
Граф Лиможский даже отшатнулся под взглядом неожиданно вспыхнувших глаз Радегунды. В этой тихой женщине таилась сила, непостижимая для Раймона,
– Я не убивал Хирменгарду, – хмуро бросил Раймон. – Ее гибель была случайностью. Но я действительно хотел остановить Гарольда.
– Даже во вред своему королю? – в почти черных глазах Радегунды промелькнула насмешка.
– Я не только вассал, сеньора, но и христианин. Ты знаешь, кому предназначал маленькую Ефанду ее глупый отец.
– Я не одобряла этого, Раймон.
– Но и не противилась. Ты женщина, Радегунда, и в данном случае я тебя не виню. Но я мужчина, и с меня совсем другой спрос. В Париже я действовал по поручению монсеньора Николая.
– Он приказал тебе убить Ефанду? – вскричала Радегунда.
– Почему же сразу убить, – пожал плечами Раймон. – Девочку поместили бы в монастырь, где ее душе ничто не угрожало бы. К сожалению, наше благое начинание закончилось неудачей. Не по моей вине, Радегунда. Ты можешь обвинять меня в чем угодно, даже в братоубийстве, хотя Гарольда я не убивал, но я христианин и не хочу, чтобы меня казнили на глазах глумящейся толпы как язычника. Это ляжет тяжким бременем не столько на мою, сколько на твою душу.
– А почему я должна верить тебе, Раймон? – тихо спросила Радегунда.
– Не хочешь верить мне, так поверь богу, сеньора, – отрезал Рюэрг.
– Что ты имеешь в виду?
– Божий суд, Радегунда. Если Людовик и Олегаст падут, то ты можешь делать все, что пожелаешь, но если они одержат победу – ты должна молчать, ибо простые смертные не вправе обсуждать волю Всевышнего.
– Хорошо, Раймон, это я тебе обещаю.
Граф Лиможский был удовлетворен разговором с женой, но слово, данное Радегундой, не решало всех его проблем. Графы Орлеанский и Неверский неожиданно проявили редкостное упорство, которое не смог поколебать даже золотой дождь, который Рюэрг обещал пролить на их головы.
– Не хочу тебя обманывать, Раймон, – спокойно сказал Эд Орлеанский. – Нам заплатили достаточно, чтобы мы не поддались на твои посулы.
– А совесть? – попробовал ухватиться за соломинку Раймон.
Граф Орлеанский засмеялся.
– Помилуй, граф, тебе ли говорить о совести. Я плохой христианин, Раймон, но мне выпал тот редкий случай, когда можно искупить все свои грехи да еще и заработать на этом. Неужели ты на моем месте поступил бы иначе?
Положа руку на сердце, граф Лиможский вынужден был признать чужую правоту. Эд Орлеанский не был кровожадным человеком, и в глубине души он, наверное, жалел юного Людовика Заику, которого родная мать подставила под удар его меча. Но так сложились обстоятельства, что эта смерть должна послужить возвышению и христианской веры, и самого Эда. В такой ситуации любой честолюбец сделал бы единственно возможный выбор.
– Я обещал Бернарду Септиманскому отомстить Карлу и Тинберге за его смерть, и сегодня пришла пора сдержать слово, данное когда-то. Эта женщина опасна, Раймон, и мне жаль, что такой разумный человек, как ты, ринулся спасать еретичку, погрязшую в связях с дьяволом. Если хочешь, я замолвлю за тебя словечко перед епископом Венелоном.
– Нет, Эд. Венелон – слишком слабая защита для потомка Меровея Венделика. Сегодня мы с тобой находимся по разные стороны барьера, и я не буду желать тебе удачи, но не огорчусь, если ты все-таки останешься жив.