Сокровища
Шрифт:
— Знаешь, я ведь здесь родился, а переехал в Роттердам после женитьбы на твоей бабушке. Ей хотелось быть поближе к своей семье.
Он показал Пит, где жил в старой части города, называемой «Валлетьес», потому, что это место находилось неподалеку от городских стен. Каменный дом с островерхой крышей мало изменился за шестьдесят с лишним лет после его отъезда. Но тогда он не так уж сильно изменился и с тех пор, как его построили в семнадцатом веке. Главным отличием был красный фонарь над дверью и молодая женщина, подпиливающая ногти перед окном в ожидании следующего клиента.
Он показал Пит свою школу и дом,
— А теперь, — объявил он, когда катер причалил, — прежде чем мы займемся поисками господина Фармера, мы должны отведать «поффертьес». — Он привел ее в весело покрашенный дом, и вскоре им подали полные тарелки крошечных, величиной с доллар, толстых блинов, пропитанных растопленным маслом и посыпанных сахарной пудрой.
Джозеф отодвинул свою пустую тарелку со вздохом глубокого удовлетворения.
— Если ты закончила, мы, может быть, займемся тем, ради чего приехали.
На центральной телефонной станции им потребовался час, чтобы выписать фамилии людей, с которыми надо связаться. Джозеф составил список слов, соответствующих английскому «фермер», и все похожие производные. Сына фальшивомонетчика звали Джон, что сужало поиск к списку людей, имя которых начиналось с I. или к именам Джоханнес или Ян.
Затем они стали звонить, объясняя, что им нужен сын человека, умершего в Англии под фамилией Геральда Фармера. Для космополитов амстердамцев не было ничего удивительного в общении на английском языке, поэтому Пит и Джозеф поделили список пополам. Когда у Пит возникали трудности, на помощь приходил Джозеф.
Они обзвонили более трех дюжин человек, прежде чем Пит набрала номер Яна Бурсма, который значился в списке как владелец художественной галереи.
— Да, да, я говорю по-английски, — сказал владелец галереи, когда Пит начала разговор. После того как она объяснила цель звонка, наступила пауза, потом Бурсма признался, что человек, известный под именем Геральда Фармера, его отец. Он согласился встретиться с Джозефом и Пит в своей галерее после закрытия.
Галерея Бурсма занимала первый этаж большого старого дома, выходящего на Херенграхт, самый красивый из каналов. Владелец сам открыл им дверь и провел к группе кресел в дальней части прямоугольного открытого пространства, увешанного современными абстрактными полотнами молодых неизвестных голландских художников. Бурсма был худощавый, лысеющий человек, пятидесяти с небольшим лет, который носил очки без оправы и двигался с раздражающей точностью.
После того как он подтвердил, что человек, умерший в английской тюрьме, был его отцом, Пит быстро, но тактично перешла к сути.
— Господин Бурсма, я понимаю, что ваш отец был крупным мастером.
— Самым лучшим. Не было ни одного камня, с которым он не справился бы, и ни одной оправы, которую он не смог бы придумать. Отец знал все, что нужно знать о ювелирном искусстве. Только тогда, когда он занялся изготовлением
Теперь сердце Пит заколотилось от волнения. Она залезла в сумку, висящую у нее на плече, и вытащила бархатный мешочек, развязала тесемки и извлекла верхнюю часть флакона Коломбы.
— Он мог повторить что-нибудь подобное?
Бурсма протянул руку к флакону, и Пит позволила ему взять его.
— Он сделал это, — прошептал голландец. — Или точную копию этого.
— Bent U geher? — спросил Джозеф, переходя на родной язык, словно желая удостовериться в правильности ответа.
— Конечно, я уверен, — ответил Бурсма почти обиженно. Он вновь внимательно осмотрел флакон и вернул его Пит. — Такую вещь нельзя забыть. Мне было одиннадцать, когда он принялся за нее, отец работал долго — около двух лет, насколько я помню.
Пит подалась вперед, глаза ее блестели.
— Пожалуйста, это ужасно важно. Вы помните человека, который заказал вашему отцу воссоздать этот флакон?
— О, да. Он был здесь несколько раз, пока отец работал. Мне он совсем не нравился, напористый, с отвратительным характером, но в то время отец не мог получить другой работы.
— Een collaborateur, — произнес с усмешкой Джозеф.
— Да, он был коллаборационистом, — сказал Бурсма слегка упавшим голосом. — Но он действительно считал, что нацисты были надеждой для Голландии. После этого у него не было выбора, и он взялся сделать копию для того человека.
— Как его звали? — быстро спросила Пит.
Бурсма поколебался, в первый раз не уверенный в деталях своего рассказа.
— Вы знаете, не думаю, чтобы я когда-нибудь слышал его имя. Мой отец звал его просто «итальянец».
Это, должно быть, Витторио, подумала Пит. Это должен быть он.
— Пожалуйста, подумайте хорошенько, мийнхер. Вам никогда не доводилось слышать его имя…
Задумчиво помолчав, он покачал головой.
— Мне жаль.
Вмешался Джозеф.
— Вы знаете, куда он отправился с флаконом? Когда он закончил его, итальянец сам пришел за ним или ваш отец доставил его ему?
— О, это я помню. Флакон был доставлен в Лугано, в Швейцарию. Я помню, потому что ездил вместе с отцом. В те дни это было такой роскошью. А из Лугано мы отправились в Женеву в банк. Потом вернулись домой, а спустя месяц уехали в Англию.
Это все, что знал Ян Бурсма. Как ни наседала на него Пит, он не мог сказать, где сейчас находится Витторио Д’Анджели.
Было уже темно, когда они вышли из галереи и Джозеф повел Пит пообедать в знаменитое «Кафе Америкен» на Лейдсеплейн, в стиле «арт нуво», где устраивала свой свадебный прием печально известная шпионка Мата Хари.
— Все кончено, дедушка, — сказала Пит, крепко держа бокал с вином, но не сделав ни глотка. — Он слишком хорошо замел следы. Я могу отправиться в Лугано, но ничего не найду там. Никто ничего не слышал о Витторио Д’Анджели, я просто знаю это. А больше негде искать.
— Я бы хотел сказать тебе, schatje, что ты ошибаешься, но мне больше нечего тебе предложить.
Пока Пит сидела над десертом, Джозеф отлучился, сказав, что ему надо позвонить. Его долго не было. Пит подумала, что он, вероятно, звонит женщине, чье имя осветило эту последнюю фазу бесполезного поиска.