Солдат удачи
Шрифт:
«Если бы она была здесь…» — подумал Джон Джозеф, но образ Маргарет под розовым зонтиком растаял почти мгновенно. Как он ни старался, но в голову ему не лезло ничего другого, кроме образа Горри в зеленом платье, улыбавшейся, как русалка.
Прошло два часа, прежде чем гигантские двери сомкнулись за последним из очереди, сотни ног промаршировали по коридору длиной в четверть мили, и Джон Джозеф оказался в Тронном Зале. Повсюду стояли цветы и пальмы в кадках; цветы отражались в тысячах зеркал, оплетали арки и колонны, свешивались гирляндами с балконов. Джон Джозеф, неоднократно посещавший этот
Капитан знал наверняка, что император страдает эпилепсией; но что он настоящий идиот, — в этом он сомневался. В лучшем случае императора Фердинанда можно было назвать простачком, в самом худшем — буйнопомешанным. Сперва его дееспособность в качестве наследника трона была под вопросом, а теперь принц Меттерних, в свое время поддержавший императора, фактически взял в свои руки управление Австро-Венгрией через так называемый совет регентов.
Бедный, глупый Фердинанд! Он даже свое имя мог написать с большим трудом, а ему приходилось стоять во главе огромной империи, с которой могла соперничать одна только Британия. В то время как его министры решали судьбы миллионов подданных, он играл и развлекался в садах дворца. Но еще большую жалость, чем к императору, Джон Джозеф испытывал к его жене, принцессе Анне Каролине Савойской.
В качестве супруга император оказался совершенно недееспособен. До сих пор все продолжали пересказывать ужасные истории о его первой брачной ночи, напоминавшие капитану легенду о проклятии замка Саттон — печальную историю неудовлетворенной любви между королем Эдвардом Исповедником и его невестой Эдит.
«Какая ужасная судьба», — подумал Джон Джозеф, и тут к нему пришла незваная мысль о том, что ему уже давно пора жениться и произвести на свет сына, и вторая мысль — что таким образом он сможет породить очередного наследника ужасного проклятия. Джон Джозеф принялся гадать, уж не сказалось ли проклятие замка на нем именно таким образом — превратив его в добровольного изгнанника.
Но мрачные раздумья капитана в этот момент были прерваны ревом фанфар. Все вскочили на ноги: ожидавшие посвящения в рыцари поднялись с золоченых скамеечек в Тронном Зале, зрители на балконах тоже встали. Затем раздалась барабанная дробь, и Джон Джозеф, подняв глаза, обнаружил, что во дворец на церемонию приглашен сам маэстро Штраус: над галереей с музыкантами виднелись его черные волосы и огненные глаза, благодаря которым великого музыканта прозвали «Мавром». Повинуясь властному жесту маэстро, оркестр грянул национальный гимн, и под звуки его начался торжественный выход императора.
Причина, по которой понадобились пальмы, стала совершенно очевидна: император был облачен в парадный мундир (который его, без сомнения, долго заставляли надеть), но в руках он нее африканский пробковый шлем. Как только утихла музыка, Фердинанд торжественно водрузил его себе на голову. Джон Джозеф почувствовал, что ему очень трудно сдержать истерический хохот, и что если на него хоть кто-нибудь посмотрит, он тут же лопнет от смеха. Он уставился на носки сапог, на лакированной поверхности которых отражались его усы и глаза. В третий раз за это утро он вспомнил
— Мои подданные, — произнес император, — мои принцы, мои герцоги, мои солдатики, садитесь, если желаете.
Он улыбнулся беззлобной радушной улыбкой. Несмотря на свою тупость, император был совершенно безвреден, за что заработал прозвище «Добрый».
Он продолжал:
— Пусть мой день рождения… пусть все мои дни рождения начнутся!
При этих словах маэстро Штраус взмахнул рукой, и оркестр заиграл вальс.
Церемония продолжалась четыре часа, и император время от времени прохаживался по помосту, где были установлены троны. Иногда он исчезал минут на десять и возвращался с набитым бисквитами ртом. Порой он выходил совсем ненадолго, видимо, для того, чтобы облегчиться, и по возвращении выглядел значительно бодрее. Несчастные солдаты были лишены такой возможности и мужественно терпели, ожидая, пока их вызовут для получения награды.
— Боже мой, — сказал Уингфилд, один из товарищей Джона Джозефа, английский офицер, уже получивший орден. — Я думал, что лопну. Как тебе удается терпеть, Уэбб Уэстон?
— Я решал в уме математические задачи, чтобы отвлечься. Вот так пытка!
— Впрочем, я думаю, она того стоит. Твоя семья приехала посмотреть на церемонию?
— Нет, они все в Англии. А твоя?
— Моя жена живет здесь. Мы в казарме для женатых. Чертовски удобно. Думаю, рано или поздно ты сможешь оценить.
— Да, — медленно ответил Джон Джозеф. — Надеюсь.
И тут его, наконец, вызвали:
— Капитан Джон Джозеф Уэбб Уэстон! Третий полк легкой кавалерии!
Джон Джозеф выпрямился, развернул плечи и двинулся четким шагом — англичанин до мозга костей, очень гордый этим обстоятельством, — к подножию трона сумасшедшего императора.
— Ну, мой мальчик, — сказал Фердинанд, не обращая внимания на адъютанта, что-то шепчущего ему на ухо, — и зачем же ты сюда пришел?
— Я пришел получить посвящение в рыцари Мальтийского Ордена, Ваше Величество.
— Так ли? Ну, хорошо, хорошо. И что же ты сделал, чтобы это заслужить?
— Я служил Вашему Величеству в Кракове, сир, а до того в Пеште.
— Пешт? Это на Дунае, рядом с Будой?
— Да, сир.
Император пришел в полный восторг, словно ему поставили высший балл на экзамене по географии.
— Вот видишь, я знаю больше, чем они думают! — воскликнул он.
— Да, сир.
— Ты мне напомнил моих оловянных солдатиков. Ты же знаешь, как я люблю моих английских солдат. Ты придешь поиграть со мной в войну?
Джон Джозеф заглянул в добрые голубые глаза этого дурачка. Он вспомнил свои собственные отряды игрушечных солдатиков, с которыми он играл в старом замке Саттон. Он подумал о Джекдо и о своей сестренке Мэри, с которой вел бесконечные битвы и побеждал Бонапарта.
— С удовольствием, Ваше Величество.
— Правда? Ты говоришь правду? — лицо императора печально вытянулось. — Но я думаю, что они тебя не пустят. Ты ведь не будешь обращать на них внимания?
— Я их не послушаюсь, — ответил капитан. — Если вы позволите, я приду, сир.