Солдат удачи

Лампитт Дина

— Это, — произнесла Горация, — самое ужасное предложение из всех, которые мне доводилось слышать. Очень хочется ответить «нет»… и мне остается лишь проклинать себя за то, что я люблю тебя так сильно.

Эти слова тронули Джона Джозефа, и он почувствовал, насколько ненормальна такая ситуация.

— Ты любишь меня? — спросил он. — Правда? Очень?

— Ты знаешь, что да. Я бы умерла в бою за тебя.

От этих слов у Джона Джозефа пробежал мороз по коже: он внезапно очень живо припомнил свой детский сон.

— А ты меня

любишь? — спросила она.

Джон Джозеф глядел на нее и понимал, что не любит ее, что самое большее, на что он способен, — это самообман. Ведь он двенадцать лет страдал из-за Маргарет — и лишь для того, чтобы ощутить на губах вкус холодного пепла перегоревшей страсти. Теперь-то он понимал, что такое огромное чувство, как любовь, ему не по силам.

Он раздумывал, что же ответить, и спасло его только то, что в эту секунду распахнулась дверь, и на пороге появилась вдовствующая графиня. Она удивленно воззрилась на него. Джон Джозеф, желая упредить возможную колкость, щелкнул каблуками и церемонно поклонился.

— Мадам, — произнес он, — я пришел засвидетельствовать свое почтение леди Горации. Я хотел бы поговорить лично с вами и мистером Хиксом.

— О, Небо! — воскликнула Энн, совершенно сбитая с толку. — Вы что, хотите сделать моей дочери предложение?

Джон Джозеф слегка удивился такой прямоте, но ответил:

— Да, леди Уолдгрейв.

— Ну, слава тебе Господи, — облегченно вздохнула Энн. — Эта маленькая бестия скучала о вас пять лет. Я уж было подумала, что она останется в старых девах.

Вот такими словами ознаменовалось обручение Джона Джозефа Уэбб Уэстона с леди Горацией Уолдгрейв.

Вечером им позволили прогуляться вдвоем, вопреки строгому правилу, запрещавшему оставлять жениха и невесту наедине друг с другом. Мистер Хикс, пришедший от намечавшейся свадьбы в большой восторг, откупорил бутылку шампанского и одолжил Джону Джозефу и Горации свой самый лучший экипаж. Им было разрешено отправиться в театр, а после — пообедать, с тем условием, чтобы Горация вернулась домой до полуночи. В свете происходящего Джон Джозеф счел свое положение вполне удовлетворительным.

— Единственное, чего они боятся, — это что я превращусь в тыкву, как только пробьет полночь, — со смехом воскликнула Горация, откидываясь на плюшевую спинку сиденья карсты.

— А ты что, собираешься это проделать?

— Может быть.

В этот момент ее профиль осветился уличным фонарем, и Джон Джозеф окончательно понял всю прелесть своего нового положения.

— Ты восхитительна, Горация, — сказал он и прижал ее пальцы к губам.

В этот вечер она была в светло-зеленом платье, подчеркивавшем прелесть ее высокой груди. При каждом движении ее кожа и волосы источали мускусный аромат, который действовал на Джона Джозефа очень возбуждающе. Он обнял ее за талию, прикоснувшись на мгновение другой рукой к груди.

— Я невинна, — прошептала она в темноте, — совсем.

— Я на

это надеялся.

— Не думай, что ты такой догадливый, — осадила его Горация. — Просто никто еще не просил меня об этом… впрочем, у меня не было никакой возможности. Мои братья… бедняжки… — Она замолкла на мгновение, но потом продолжала обычным тоном: — Они-то развлекались вовсю, но за нами, девочками, следили в оба, как за королевскими алмазами.

— Так и должно быть.

Джон Джозеф был ужасно горд и доволен собой, он слегка улыбнулся. Горация оттолкнула его локтем.

— Я не уверена, что мы подходим друг другу, — сказала она.

— Горри, я тебя дразню. Недотрога мне не нужна, иначе как мы сможем жить в чужой стране на службе у чужого императора? — Подумав еще немного, он добавил: — Ты говоришь по-немецки?

— Не знаю ни слова… но быстро научусь, — она помолчала и спросила: — Ты ведь не оставишь меня, когда пойдешь на фронт?

— Сейчас нет никакого фронта, нет войны. Но в гарнизоне ты будешь вместе со мной, если захочешь. Просто большинство жен военных предпочитают оставаться в Вене — там магазины, театры, Иоганн Штраус…

— Я поеду с тобой. Не вижу смысла в том, чтобы выходить за тебя замуж, если сразу же придется расстаться.

— И ты действительно этого хочешь? Что ж, тогда мы поженимся.

Горация скользнула в его объятия. Прежде они ни разу не целовались, даже в щеку, и Джон Джозеф был удивлен, почувствовав, с какой готовностью она раскрыла губы. Это была прирожденная любовница, куртизанка, распутница!

Девушка затаила дыхание, прижавшись к нему, словно испугалась, что слишком много сказала ему о себе своим поведением.

— Ты любишь меня? — спросила она. — Ты мне так и не ответил.

И снова Джон Джозеф заколебался.

— Мне кажется, что ты меня не любишь.

— Если говорить откровенно, Горация, я не знаю, что такое любовь. До недавних пор я думал, что знаю. Но теперь я понял, что не знаю ничего. Знаю лишь, что у меня в душе чего-то недостает.

— Но у тебя были любовницы.

Это был не вопрос, а утверждение. В голосе Горации не было ни тени осуждения.

— Откуда ты знаешь?

— Просто по тому, как ты меня обнимаешь. Джон Джозеф, можно задать тебе один вопрос?

— Да?

— Ты будешь хранить мне верность — с любовью или без нее?

— Да, — ответил он, — буду. Иначе какой смысл жениться?

— В таком случае, я придумаю, как научить тебя любить меня.

Джон Джозеф засмеялся.

— Не буду тебе мешать, — ответил он.

Письмо, написанное очень знакомым и в то же время странным почерком, ординарец Джекдо принес как раз в ту минуту, когда майор спешил в церковь, поэтому послание осталось лежать на серебряном подносе до следующего дня. И за завтраком Джекдо обнаружил с восторгом и изумлением, что Джон Джозеф не только женится, но и приглашает его шафером на свадьбу.