Солнце
Шрифт:
– Если тебе придется умирать, даже если в это время ты уже оставишь меня, как все мои Хранители до, я приду к тебе. И провожу. Я буду с тобой до последнего твоего мгновения. – Она наклонилась, оставив теплый поцелуй на ее лбе. – Обещаю.
Мария лежала в ее руках, пораженная, благодарная, и не понимающая, как мог кто-то оставить Хозяйку. А потом рассмеялась сама.
– Спасибо. Никто не может похвастаться тем, что будет умирать на руках Богини. Никто…
– А ты? – Спросила ее Хозяйка, лукаво
– А я могу.
С тех пор Хозяйка все чаще ходила при ней. Смеялась, танцевала. Была собой. Каждый ее шаг все еще вызывал восхищение у Марии, каждый ее взгляд.
Но в этом было больше восхищения старшей, чем-то, чем ей никогда не стать, любви больше похожей на дочернюю, с каждым годом больше сестринскую. И Мария знала – в этом ее преимущество. И впервые осознав это, поняла, и приняла свою вечную суть ребенка. Не способного никогда полюбить так, чтобы возжелать.
И ошибку всех Хранителей до нее.
Которую она просто физически никогда не сможет допустить.
Да.
И Мария никогда бы ее не покинула, если бы Хозяйка сама ее об этом не попросила. Если бы тем Истоком, которому нужна была помощь, не была Цири.
И если бы ради того, чтобы она могла уйти, из Вечного Города не прибыли Правая и Левая Руки Вечной Королевы, белоглазые Кузены.
Ни за что бы она не покинула перекресток.
– Но ты здесь. – Говорил Регис, переливая дымящуюся жидкость в хрустальный флакон.
– Да. Я люблю Цири. Она сильная. И связана Предназначением. Такие всегда желанные гости в Доме. Хозяйка для них Друг, а не предмет поклонения или Желания.
– Она… Богиня?
– Нет. – Мария мотает головой, перетекает с потолка на край стола, тени ее аккуратно подхватывают чуть не упавшие пробирки. – Она Исток. Слишком сильный, слишком древний. Исток без Предназначения. Без природного Хранителя. Она живет на перекрестке добровольно, в Доме, что является произведением искусства и добровольной тюрьмой. Но даже в нем она редко может позволить себе… встать прямо. Не кутаться в тряпки и перчатки, не увешиваться камнями украшений и не белить лицо в маску. Из Дома могут быть открыты врата в любой Мир, но посетить его Хозяйка без опасения может лишь на несколько дней.
– И как Цири с ней познакомилась? – Интересуется Регис. Его тренированного воображения не хватает, чтобы представить кого-то настолько сильного. Настолько… что находится в Пике каждую секунду жизни.
– Попала не туда куда хотела. Вложила слишком много силы. И прыгнула дальше. А дальше – это перекресток. Дом. – Уставший голос от двери заставил Региса вздрогнуть.
Мария тоже подпрыгнула. Фыркнула, повисла на ее плечах. Цири.
Как всегда бесшумная, внезапная, даже для Марии. За что и была изначально любима. Помогала тренироваться.
Марии Цири импонировала, как все
– Жажду услышать подробности. – Геральт тоже подбирался бесшумно.
Регис записал еще пару строк в журнал и вышел из-за стола, Мария перетекла ему за плечи.
Их ждал вечер, хороший вечер. И Завтрашний день тоже.
Марии нравились новые места. А они были в Новиграде. Интересно, очень.
Да.
Комментарий к 18.
К прочтению желательна, но не обязательна. Здесь про Марию. Хозяйку и Мирах. Частично.
Спасибо за внимание. Да.
========== 19. ==========
Комментарий к 19.
Однако я сегодня в ударе. Часть к “Солнцу”, часть к “Инверсии”.
Сама в шоке.
Спасибо, всем кто читает)
За свою не такую уж долгую жизнь Ольв видел смерть всего несколько раз. И никогда насильственную.
Первый раз был, когда умерла его любимая бабушка. Строгая, жесткая женщина в шиповых рукавицах державшая все семейство. Он ее обожал. С ним она была поразительно мягка и терпелива.
Объясняла, если он что-то не понимал, читала сказки и целовала в лоб перед сном.
Ему же она и завещала небольшой дом в столице, куда он так хотел переехать, но куда его не отпустили, отказав в обучении в Академии. Какое-то время дом сдавали, честно перечисляя часть денег на его счет. Потом перестали, оставив пустовать.
Бабушка умерла тихо, во сне.
Утром он ее и нашел, принеся свежих цветов. Бабушка их любила, всегда ласково улыбалась и гладила по щеке. Небольшая ласка, которую она позволяла себе в его отношении.
Послабление для семейства с их воспитанием.
Второй раз – умер от горячки один из мальчишек, сын одной служанки, на которого семья не пожелала тратиться, вызывая лекаря.
Сам Ольв мало что мог, хоть и пытался помочь, в конце-концов, он не был так избирательно слеп, как его семья.
А мальчик, что погиб был слишком похож на его старшего брата и Ольв подозревал, что мальчика оставили без помощи специально… хоть доказательств и не было.
Ребенок тот умер быстро, сгорел за одну ночь, к утру побледнев и похолодев.
Ольв до сих пор помнил ощущение судорожно сжавшейся холодной ладошки в его руке.
В обе эти смерти он плакал, держал за руку и шептал слова утешения, сначала себе во второй раз ребенку.
Матери ребенка помог устроиться к соседям, покинув их поместье. Большего он для нее сделать не мог.
Сейчас же его трясла почти истерическая дрожь. Дыхание прерывалось хрипами, со свистами расправляя легкие.
Ему страшно и немного больно, саднит полоса от удавки на шее.
Пальцам рук тепло и стягивает кожу подсыхающая кровь.