Солнцеворот
Шрифт:
Она говорила, и слова её будто тонули в вате. Наплевав на осторожность, Арека почти открытым текстом рассказывала то, к чему надеялась подвести детей осторожно. Им нужно было сделать лишь один крохотный шажок навстречу, хотя бы прислушаться и подумать… Но они не хотели думать. Они смотрели на нее и ждали, когда она скажет записывать.
И Арека сдалась. Схватив со стола книгу, она переписала на доску ещё несколько значков. Велела сделать то же самое на листах, и дети выполнили приказание. К концу урока на каждом листе бумаги было написано одно и то же. Слова, которые произносил
«Кровь моя. Дети мои. Сегодня Алая Река выходит из берегов».
Внизу, в гостиной, через которую неизбежно выходили ученики, был накрыт стол. Арека принесла из замка печенья и пирожные. Арека знала, что поначалу в школу ходили, чтобы поесть, истребляя запасы кладовых Кастилоса. Но голодные времена прошли, и ученики молча покидали здание, даже не взглянув на угощения. Когда за последним из них закрылась дверь, Арека заплакала.
Она стояла у основания лестницы, прислонившись к увенчанному полированным деревянным шариком столбику, и заливалась слезами. Пыталась спрятать их в ладонях, но какой в этом был смысл, когда рыдания разносились по всему дому?
— Я бы посоветовал крепкий черный чай, — сказал невесть откуда взявшийся дворецкий Чевбет. — Ну и сладости. Вон их сколько, мне всё не съесть.
Подумав, что он издевается, Арека бросилась к двери. Уничтоженная своим провалом, она хотела лишь одного: исчезнуть. Плевать, будь что будет, они сами отвергли её дважды!
— Стой, — приказал Чевбет, и ноги Ареки послушно остановились. — Скажи, чего ты хотела добиться от детей? Доверия или знаний?
Арека медленно повернулась к сидящему за столом дворецкому. Тот, откинувшись на спинку стула, держал чашку у самого лица и дул, сгоняя пар в сторону. Вторая чашка стояла на столе.
— Доверия, — прошептала Арека.
— Тогда зачем пыталась внушить им знания? Когда я хочу пить чай, я наливаю в чашку чай. Когда хочу молока — наливаю молоко. Но налить молока и плакать, что чай неправильного цвета — это глупо.
— Если кто-нибудь узнает, что я рассказывала людям такое, меня убьют! — выкрикнула Арека. — Что, этого слишком мало для доверия?
— Никто тебя не убьет, девочка, — вздохнул Чевбет и отхлебнул из чашки. — Захоти ты поднять восстание среди людей — у тебя силенок не хватит, а будешь пытаться, Эрлот ограничится подзатыльником, и ты успокоишься. То, что ты задумала, кажется тебе великой войной. Но на самом деле это — крохотный жест, призванный очистить твою душу. Вот что они видят, когда ты забиваешь им головы этими непонятными письменами. То, что ты хочешь покоя для себя. Ты, вампирская подстилка, как они называют тебя шепотом за глаза.
Арека дернулась, услышав эти слова, но продолжала стоять на месте. Она понимала, что её не пытаются оскорбить.
— Как же ты добился их доверия? — спросила она.
— Очень просто. Я был таким же, как они, и мне было, что им дать.
— Но ведь я…
— Не такая, как они. Нет, девочка. Ты совсем другая. И если ты не найдешь внутри себя замученного в бараке ребёнка, все твои попытки пропадут без следа.
Арека вытерла слёзы рукавом
— Я так долго училась быть сильнее ребенка…
— И правильно делала. Ты уже сильнее, этого не отнять. Однако всегда быть сильной нельзя, это ломает даже сильнейших. Я стал тебе доверять лишь теперь, когда увидел, как ты плачешь, не сумев добиться доверия от детей. Твои слёзы шли от сердца. А твои слова на уроке…
Чевбет постучал пальцем себе по голове и улыбнулся. Арека несмело улыбнулась в ответ.
XVI
Убитые
Лес, кольцом окружающий безымянную деревеньку, готовящуюся умереть во второй раз, пылал. Люди, поначалу высыпавшие из домов, попрятались обратно. Должно быть, надеялись, что стены защитят их от дыма.
Паскар, сложив руки на груди, стоял на въезде в деревню. За его спиной единственную дорогу перекрывал фургон.
— Командир! — крикнул оттуда один из заключенных. — Жарковато.
Паскар молчал. Он, хмурясь, смотрел на два тела, лежащие между домами. Отсюда нельзя было толком различить лиц, но размеры совпадали. Паскар час назад выдвинул условие, на котором людей оставят в живых. Сардат и Аммит должны сдаться. А в доказательство своих намерений — принести жертву.
Две жертвы.
— Командир! — Опять этот глухой голос. — Сам-то подумай? Запечемся тут!
Паскар нахмурился. Жар от горящего леса шел чудовищный, солнце припекало, и фургон наверняка раскалился неимоверно. Тягловые лошади начали хрипеть, но, послушные погонщику, не двигались с места.
— Вперед, — сказал Паскар, — за мной.
Тронул своего коня, направляя к распростертым на земле телам. Следом с грохотом покатился фургон. Остальные вампиры из сопровождения двинулись следом.
Сердце то и дело срывалось в галоп. Паскар заставлял его остановиться, успокоиться, но оно вновь и вновь нарушало запреты. Такое возможно? Вампир, теряющий власть над собственным сердцем?
«Аммит, — шептало оно. — Аммит, Аммит, Аммит…»
Сердце шептало это имя долгие годы. Иногда шепот делался тише, иногда казалось, что кроме него все звуки исчезли. С самого детства Паскар повторял это имя, то про себя, то шепотом. А иногда даже кричал, когда знал, что никто не услышит, или слышащий умрёт.
Он часто представлял лицо Аммита на месте лица врага, и после убийства становилось легче. А сегодня Река преподнесла настоящий подарок. Сегодня Аммит умрёт по-настоящему. И закончится этот кошмарный сон, который Паскар привык называть жизнью.
Он помнил камень. Он помнил кровь на камне.
Нагнувшись, Паскар поднял камень с земли и сжал его так, что острые края впились в ладонь, разрезали кожу.
Эти двое стояли в тени, возле сарая. Им до такой степени хотелось стать незаметными, что они почти достигли желаемого. Паскар остановился и остановил сердце. Хватит, хватит колотиться! То, что они сдались, ещё не значит, что перестали быть опасными. На что способен слепец, Паскар видел, и слепотой не обманется. На что способен Аммит, Паскар знал всю жизнь. Нельзя недооценивать того, кого назначаешь своим врагом.