Somniator
Шрифт:
Я задавался вопросом, почему человеческие судьбы работают только в режиме пост-оплаты: небо сначала дарит счастье и радость, потом отбирает все это и заставляет страдать. Да лучше бы я полжизни отмучился за все, а потом качался бы себе в гамаке блаженства, окруженный покоем и любовью. Но так не бывает. Сначала мы пьянствуем, а потом лечим печень, курим, а затем умираем от рака легких, трахаемся, а потом бегаем по врачам или думаем, что делать с неожиданным ребенком. Влюбляемся, в конце концов, а потом давим горло от боли одиночества.
Я встал и злобно ударил по скамейке. Грудь разрывало, я хотел рыдать от отчаяния,
– Прости, Кристина, но впервые за столько лет я попрошу тебя не тревожить мою душу. Сейчас она смотрит на другого человека.
Я чувствовал себя виноватым за тот отказ. Как можно было не согласиться выполнить просьбу человека на смертном одре? Но нарушить святость портрета я не мог. И оправдать себя мне можно было только тем, что я не знал, что Диана умирает.
Нарочито медленно я сел за компьютер, включил микшер, цифровые барабаны, подготовил midi-клавиатуру, – в общем, все свое музыкальное оборудование, и запустил программу для записи. Я ушел, и в этом мире меня больше не было. Хоть я и ходил последующие недели на работу, меня не существовало. Мой разум был в ином месте, а сердце жило музыкой. Я писал свою первую композицию. На исходе второй недели на моем рабочем столе появился огромный несжатый файл:
«Реквием. Была ли ты?»
Самое грустное и красивое инструментальное произведение в моей жизни…
Глава 18
Медленно, но верно, я привыкал к одиночеству. Меня постоянно терзали вспышки из прошлого, воспоминания, периодически возникали приступы тоски, но время лечит. Нет. Оно, скорее, не лечит, оно глушит, маскирует. Как жаропонижающее при болезни – головная боль, отек, усталость, озноб проходят, а инфекция остается внутри. Или как саркофаг на Чернобыльской АЭС – зараза внутри, но бетон не дает разрушающей силе вырваться наружу. Так и с чувствами. Они не проходят, не умирают вместе с человеком, а просто глушатся, осознавая свою бессмысленность и бесполезность в дальнейшей жизни хозяина.
У меня начался третий курс, я продолжал работать. Много проектных заданий приходилось выполнять дома на оборудовании – так что мне хватало, чем занять мозги. Это отвлекало и забивало тоску. Я перестал пропускать простые пары и достиг стопроцентной посещаемости. Институт открылся мне с нового ракурса: я увидел, как много, оказывается, студентов обучается у нас, столько разных лиц и характеров. Я часто стоял где-нибудь на первом этаже и рассматривал людей. Передо мной мелькали будущие модели и секс-символы, талантливые уродцы, режиссеры, операторы, латентные и не только гомосексуалисты, дети знаменитостей – вся театральная среда в своем многообразном безумии. Среди остальных выделялись только IT-шники, обучающиеся на дизайн-мультимедиа и подобных специальностях: эти технари были гораздо ближе к нормальным людям, чем парящие в воздухе театралы. И хотя, по идее, весь тот творческий сброд должен был быть по духу ближе мне, мечтателю,
Как автор одних из самых талантливых проектов, я очень много времени проводил на постановках среди будущих звукорежиссеров и техников, видел немалое количество талантливых и бездарных актеров, пытающихся проявить себя на сцене лучшим образом. И постепенно, даже несколько неожиданно для себя я стал замечать, что мне нравится на сцене одна первокурсница. Это была миленькая девочка невысокого роста, хрупкая и нежная, русоволосая, голубоглазая, худенькая, с небольшой грудью и аккуратными бедрами. Странно даже, ведь я никогда раньше не обращал внимания на девушек такого типажа. Что-то в ней потянуло меня, в этой крохотной, безобидной, наивной с виду девчушке со своеобразным голоском.
Мне нравилось, как она играла. Роли давались ей легко и почти сразу удачно. Она легко преображалась в малолетнюю девочку или взрослую женщину с томным голосом, только за кулисами становясь самой собой. Я наблюдал за ней достаточно долгое время, и эта особа все больше меня умиляла.
Как-то раз я опаздывал на пару и спешным шагом несся по коридору. Повернув на лестницу, я наткнулся на эту самую милашку и выбил из ее рук стопку листов, которые та тоже торопилась куда-то донести.
– Ой, прости, сказал я и наклонился собирать бумажки. Она сделала то же самое. Наши руки случайно соприкоснулись, глаза встретились, и между нами пробежалась какая-то искорка.
Поедая пиццу в одной из московских забегаловок, я смеялся, фантазируя на эту тему и думая, до чего же на самом деле нелепой является такая ситуация, выдуманная однажды в Голливуде и слизанная всеми, кому не лень, а также почти произошедшая когда-то со мной и Изабеллой. На самом деле я сидел на летней веранде и наслаждался теплым ветром разгоревшегося бабьего лета. По дороге рядом со мной сновали полураздетые барышни, юноши в очках, да и сам я был в шортах, футболке, курил сигарету, развалившись в плетеном кресле. Все это вселяло в меня состояние покоя и радости, а чудные фантазии о девочке-театралке реально поднимали дух.
И тут случилось нечто, заставившее меня сначала не поверить своим глазам. Прямо передо мной в легком коротком платьице, не спеша, щеголяла моя актриса! Несколько секунд я таращил глаза на то, как она виляет бедрами, потом опомнился, вскочил со своего места и побежал за ней. Я обогнал девушку, остановился перед ней и прекратил ее шаг выставленными вперед руками.
– Стой, стой, стой! – забормотал я. – Ты сильно спешишь?
На меня уставились ошалевшие от удивления глаза, не понимающие, откуда я нарисовался, и, кажется, кто я, собственно, такой.
– Да нет, не сильно… а что? – неуверенно ответила она.
– Пойдем со мной! – бодро сказал я, схватил ее за руку и потащил в сторону веранды.
– Куда? – испугалась девушка.
– Да вот, сюда, здесь мой столик, – ответил я и подвел ее к месту, где сидел до этого, – располагайся, – добавил я, указывая на стул.
Девочка послушно присела на уголок. Я разместился напротив.
– Да расслабься ты!
– Зачем я здесь? – этот вопрос явно показал, что она нервничает.