Сон разума
Шрифт:
– И как же вы сошлись?
– Да обычно, как люди сходятся, встретились случайно и всё, – его разговорный пыл внезапно угас, Алексей казался почти замкнутым, будто мыслями находился в другом месте, т.е. сказал всё, о чём намеревался.
– А поподробней?
– Поподробней нельзя, это уже не прошлое, это настоящее. Вот если его выболтаю, действительно прощать не стану, – и он посмотрел на Фёдора, странно улыбаясь, однако не в глаза, а почему-то на его правое плечо.
– Так я и не про то. Как там она? всё у неё нормально?
– Да, нормально, всё нормально, жива-здорова, – пауза. – Ты вот мне скажи, я долго понять не мог, неужели вы только из-за того несчастного ребёнка развелись?
– Нет, наверно нет, не любил я её просто.
– А женился тогда зачем? – Он даже отпрянул от удивления.
– Ну, помимо всего прочего, о чём говорить тебе не стану ровно потому, почему и ты не хочешь мне о вас рассказывать, думал, что без любви и душевной близости вполне можно всю жизнь прожить, более того, полагал, что почти все так живут, однако сам не смог, – Алексей недоумевающе посмотрел ему в глаза, но промолчал. – А теперь-то
– Да я и раньше не бедствовал, тебе это чуть показалось, – промямлил он в ответ, – а про отца её ты, кажется, не знаешь, он ведь со своим прежним бизнесом залетел, причём по глупости залетел, а, может, уже и по старости. По миру, конечно, не пошёл, но теперь совсем не то. Кстати, я же с ним сейчас работаю.
– Не знал, действительно не знал, даже слухов никаких не доходило, – Фёдору эта информация показалась очень важной. – А где вы теперь живёте?
– У неё квартира своя есть, после вашего развода купила. Кстати, новость тоже есть: она опять ребёнка ждёт, сама решила, я даже отговаривать пытался, сам понимаешь, в таком возрасте небезопасно, тем более после вашего случая, вдруг что не то выйдет. Правда, ей в консультации сказали, что она вроде бы абсолютно здорова и рожать ей совсем не опасно. В первый раз мы вместе пошли. Теперь сама ходит, наблюдается, я лишь привожу-отвожу. Её буквально приходиться туда загонять и, судя по всему, не только от беспечности. – Зачастил он опять без передышки, а Фёдору вдруг захотелось, чтобы Алексей сей же час заткнулся. – Странно она ведёт себя в своём положении, то хочет, то не хочет, и не капризничает, но делает, а просто не делает. Я, конечно, понимаю, перепады настроения, у беременных с гормонами что-то происходит, но у неё всё равно из ряда вон, ведь владеет собой прекрасно. Между прочим, живо удивилась, когда я рассказал ей, что у тебя всё по-прежнему, та же квартира, та же работа. Сначала даже посмеялась, видимо, приятно было узнать, что ты всё тот же, потом, однако, серьёзно заметила, что либо ты не человек, а кремень, либо тебе просто всё равно, – Алексей испытующе-насмешливо посмотрел на Фёдора, потом с наивным чувством собственного превосходства продолжил. – Ты понимаешь, у меня, например, так всё в жизни быстро мелькает, что и голову поднять некогда, а здесь на тебе, такая стабильность, и, главное, совсем иной образ жизни. Тебе действительно всё равно?
– Да нет, не всё равно, вязну я в мелочах всяких, – сказал, будто промолчав, Фёдор.
– Понимаю. А что для тебя тогда важно?
– А чёрт его знает. Кстати, ты-то для себя определился?
– Ты знаешь, тоже нет, – никаких подвохов Алексей принципиально не замечал. – Сам понимаешь, не очень-то у меня в жизни всё складно получается, поэтому времени для размышлений немного оставалось, постоянно надо было что-то делать, но, с другой стороны, как более или менее налаживаться стало, ничего существенного в голову так и не пришло. Вот что есть, то и хорошо, поколение мы такое, наверно. Правда, посмотришь, другие такими же были, а то и похлеще. Пространный вопрос, а я еле языком ворочаю, однако кое-что могу сказать точно: буквально недавно почувствовал, что действительно живу, т.е. понял, что и раньше чувствовал, – и Алексей с удовлетворением откинулся на спинку кресла, будто сказал нечто окончательное.
– Вот это я припоминаю, всегда таким был, разглагольствовать любил не в меру.
– Хе-хе, пожалуй.
Они посидели ещё немного, но уже без излияний и общих вопросов, с воспоминаниями прошедшей юности, пару раз посмеялись от души, что каждый раз оканчивалось долгим молчанием то ли от усталости, то ли от нахлынувших впечатлений, то ли от горечи, поскольку это никогда более не повторится. Дружба оказалась возобновлена. Около двух, как и обещал, Алексей засобирался домой.
– Можешь остаться, места, как видишь хватает с избытком, – предложил Фёдор.
– Нет-нет, я лучше пойду, спасибо; хоть она и знает, что я у тебя, но в её положении малейшие волнения слишком пагубны, я лучше пойду, – озабоченно прибавил он, а потом ещё, совсем рассеяно, – люблю я её всё-таки.
Он вызвал такси и уже в дверях, прощаясь, прибавил:
– Ты заходи как-нибудь, она будет рада тебя видеть, я серьёзно, сама просила передать.
– Хорошо, потом обсудим. Я сам позвоню.
Фёдор закрыл за Алексеем дверь, немного шатаясь, постоял у забросанного объедками столика, любуясь натюрмортом, потом молча повернулся и пошёл спать; заснул почти мгновенно, ведь пьян был ужасно. Встав утром довольно поздно и с тяжёлой головой, что совсем не удивительно, сразу же сел за дневник, потирая слипшиеся глаза. Впечатления прошлой ночи были свежи, а кое-что казалось просто забавным. По сути, многое само собой встало на свои места, виделось ясным, несмотря на общее состояние организма. Странный результат, конечно, но не без закономерности.
03.05 Как странно порою осознавать, что у тебя есть прошлое, что ты не возник из ниоткуда, от чего появляется надежда, что не уйдёшь в никуда, что будут помнить, какой ты был такой-то и такой-то, а не вот такой-то, например. Жаль только, что этого мало, и хочется большего, гораздо большего, однако при самой мысли об остающейся после тебя памяти сердце крепчает, перед глазами открываются новые горизонты, всё становиться проще и естественней, лишь бы не заниматься самоуспокоением, не скатываться на мелочи и не откладывать на потом; суета – тот неусыпный враг, который преследует нас везде и всюду. А о чём это я, собственно? О том, что человеком отужинал, совершенно на меня не похожим, так свежо получилось и очень кстати. Всё-то оно по-разному бывает, именно в существенном по-разному, мелочи хоть и целое море, но она всегда одна и та же, а тут на тебе и кушай таким, каков есть, да смотри не
Воспоминания они сильно могут помочь, поскольку с ними возникает ощущение, что моя жизнь не является просто плодом нездоровой, но расчётливой фантазии, что и со мной случались вполне реальные вещи, сформировавшие её нынешний образ. Пусть они не имеют особого значения и гордости за них испытывать не стоит, но они мои, я в них участвую, их существование зависит и подчинено моему, и, главное, не только моему, но и чьему-то ещё, я есть у кого-то и он есть у меня в памяти, мыслях, ощущениях, я сыграл определённую роль, выступил существенным образом, что-нибудь сказал, сделал, и это имело некоторое влияние, было проявлением моей личности. А сие означает, что я есть у себя самого. Тут и встаёт вопрос содержания, маленький такой вопросик, от которого, собственно, и зависит всё последующее, т.е. ценность жизни. Что можно сказать по данному поводу? Только то, что рано ещё об этом говорить, что не в состоянии я на него ответить, в памяти всплывают лишь разрозненные жизненные ситуации, но скрывающийся за ними смысл остаётся неизвестным. Давать чему-то оценку я не в силах, посему не могу точно определить, что стоит у меня за спиной, подчиняюсь ли ему или оно мне. Чувствуется двойственность, разрыв, метания и разброд, возникают разрозненные мысли в виде безразличных посторонних ощущений, на которые не обращаешь сначала никакого внимания, потом, быть может, заинтересовываешься и, наконец, предаёшься всей душой, ничего в итоге не полагая, ничего от них не ожидая, даже не подозревая, чем закончится твоё влечение, что за нити они тебе вручили и к чему те приведут, а в конце понимаешь, что сам всё выдумал, и, по сути, ничего не происходит. В одно и то же мгновение, вижу то какое-нибудь наличное, буквально осязательное бытие, то просто эфемерный след бесплотной фантазии, и сходятся эти противоположности там, где заканчивается другой человек, и я остаюсь наедине с собой, начинаю мучиться одиночеством и в конце концов декларирую иллюзию реальности, которая актуальна только для её создателя.
Но всё равно буквально нужно, жизненно необходимо думать, что подобные явления значимы даже там, где вокруг меня уже никого не осталось, что они не являются просиживанием штанов за бесполезным занятием, а дорогой к чему-то новому. Т.е. нет, не к нему, ошибся, к чёрту новое, не его ищу, я ищу лучшее, лучшее во мне самом, то, что когда-то проявилось, но так и осталось нереализованным, лишь бы хватило сил на поиски. Нет, опять не о том, совсем не о том, силы тут ни при чём, никакого расчёта здесь быть не может. Снова я хочу высказать какую-то очевидную вещь, но не могу. Она должна появиться абсолютно самостоятельно, деятельно и безотчётно, без напряжения и умысла, откровением, чем-то само собой разумеющимся и глубоким, что, наверно, тяжелее всего остального.
В этот день Фёдор наметил для себя кое-какие планы, поэтому, позавтракав остатками вчерашнего застолья, причём настолько непритязательно, что с нескольких кусков колбасы пришлось сигаретный пепел стряхивать, он, наконец, убрал грустный беспорядок, оставшийся с вечера, между прочим открыв все окна, чтобы выгнать прохладный накуренный воздух, изобразил во внешнем виде немного рассеянный порядок и вышел на улицу. Сегодня у него был выходной, и хотелось распорядиться им со смыслом, прежде всего, оплатить счета, сделать покупки на неделю и проч., однако даже такое скромное притязание встретило некоторое затруднение, поскольку он вдруг осознал, уже на тротуаре, стоя у пешеходного перехода, что не знает, где это делается. Ситуация, когда взрослый человек стоит посреди улицы и не понимает, куда ему направиться, со стороны выглядит несколько комичной. Но, разумеется, вскоре минутная проблема была преодолена, и в магазине Фёдор с удовольствием почувствовал, как правильно поступил, составив список необходимых покупок, поскольку среди рядов натянутого изобилия ощущал подростковую неловкость, хотелось похватать первое, что попалось под руку, и убежать, и несмотря на усиленную любезность продавщиц, всё время прятал глаза, досадуя на себя за это. С чего вдруг так вышло, не понятно, однако возле кассы у него возникло впечатление, что все вокруг заметили его жест и вели себя с ним особенно невежливо. В душе у Фёдора возникло непонятное мерзкое ощущение, мелочно мерзкое, будто ему нагадили в душу, и, выйдя на улицу, он пообещался никогда более не ходить в тот магазин (впоследствии, однако, обещания своего не сдержал). Примерно то же произошло в банке, когда он оплачивал счета, однако здесь с ним пообщались со спокойным безразличием, что его также крайне задело, и последовали ровно те же клятвы самому себе.