Сон разума
Шрифт:
Странное дело, теперь я и сам перестал в него верить; что ж, видимо, так и должно было случиться.
Следующий вечер был обыкновенным, таким же, как и многие другие вечера; Фёдор с Настей сидели на балконе, но разговор сегодня не клеился, чего оба, на самом деле, не замечали. Ей совсем не хотелось разговаривать, ни одна тема не приходила в голову, но и длительные паузы она тоже не выносила, не замечая того, что именно он один являлся их причиной. Лишь сегодня Фёдор заметил Настину обеспокоенность, но причину её выяснять не стал, ничего не спрашивал, да и значения особого не предал. «Видимо, переживает за ту девочку. Хотя какое ей дело?» – подумалось ему и сразу забылось. Обнимая Настю, чувствуя привычное тепло её тела, он был чрезвычайно спокоен, совершенно погрузился в собственные мысли, уставившись в точку на ламинатном полу, где имитировался сучок. Однако его подруга не разделяла этого спокойствия, но часто и тревожно смотрела ему в лицо, к тому же так странно и рассеяно, будто не замечая человека, направляя свой взгляд куда-то далее поверх его головы, что было немного забавно.
– Куда это ты смотришь?
– А
– Нисколько, да и почему вдруг? Просто взгляд у тебя какой-то рассеянный, я уж спросить хотел, не приболела ли ты?
– Да нет, всё в порядке, это так, просто… – опять длительная пауза, во время которой Фёдор вдруг почувствовал, как сильно забилось её сердце. – Как ты думаешь, Семёновы счастливы? – неожиданно и со всей серьёзностью спросила Настя.
– А кто их знает? – ответил он вопросом на вопрос. – Видимо, не то чтобы счастливы, а просто довольны жизнью. Живут вполне ровно, по крайней мере, они друг друга стоят, а, может, после стольких лет брака научились искусно врать и нервы не трепать, но, скорее всего, вместе они только из-за детей. Мне, честно говоря, всё равно, не хочется о них думать. Давай закроем эту тему, да и к чему тебе мусолить их отношения? Не так уж сильно ты с ними дружна получаешься.
– Ну почему же… – Настя было отбросила свою бестолковую мысль об измене, но его слова о взаимной лжи показались ей ни с того ни с сего очень подозрительными, нервы она себе успела растравить окончательно, даже с неким сладострастием, совсем ни о чём не заботясь. Через несколько неприятных минут Настя всё же одумалась – конечно, это чушь, по слабости в голову вдруг вскочило, однако назойливое болезненное состояние всё-таки сохранилось, ей будто хотелось получить хоть какую-нибудь защиту, стать в чём-то абсолютно уверенной и жить с этим далее, но от чего, в чём и где именно всё это взять, она не понимала и ощущала просто беспричинный страх. – И что значит врут?
– Так, по мелочам, чтобы самим не расстраиваться, что она, например, готовит хорошо, хорошо выглядит, что он не лысеет и не толстеет, достаточно зарабатывает, и всё такое. Наверняка, они частенько уверяют друг друга, что счастливы. Собственно, зачем я тебе это объясняю, думаю, ты и сама прекрасно понимаешь, как это бывает, тем более, что знаешь их дольше меня.
– А она могла бы по-крупному ему соврать? изменить, например?
– Мне-то откуда знать? Я могу, конечно, предположить, что она с гнильцой, посему, наверное, да, но это всего лишь моё предположение, к тому же после стольких лет брака не думаю, что для него измена была бы именно обманом. Если бы и произошло нечто такое, он бы наверняка узнал, а раз они до сих пор вместе, то и простил. Сам Семёнов тоже, знаешь ли, не очень-то святым кажется, даже странно становится, вроде пара как пара, ничего особенного, каких, наверно, большинство, но стоит копнуть поглубже, и впечатление сразу меняется в худшую сторону. Я вот когда их в первый раз увидел, даже симпатию почувствовал к их скромности и непритязательности, а с ним искренне предполагал подружиться, но стоило только одному рот раскрыть, и тут же оба превратились в семейку гаденьких паучков, промышляющих в домашних углах по мелочам. Неужели они все такие?
– Ты что-то увлёкся.
– Ах, ну да, они же твои друзья; я не хотел их оскорблять, прости.
– И что же?.. Просто из вежливости не стану твои слова передавать. «Семейка гаденьких паучков», придумаешь тоже. Это они вдвоём такие, а сами по себе вполне нормальные люди.
– Да? интересно почему…
Пока Фёдор говорил, в душе у Насти бог весть откуда возникло злобное раздражение и желание сей же час с ним поругаться. Понятно, что вменить ему в вину измену с Семёновой оказалось уже невозможным, да и доказательств не было и быть не могло (хотя какую женщину это когда-то останавливало?), а другого повода для ссоры он не дал (интересно, что насчёт пары Семёновых в душе она с ним полностью согласилась), так что через пару минут Настя начала успокаиваться и по ходу дела замечать, что Фёдору, на самом деле, было от всей души наплевать на внезапно поднятую тему, её друг не замечал тенденциозности вопросов, а с полным безразличием высказывал давно сложившееся мнение, будто всегда был формально готов к подобному разговору. В то же время внутри у Фёдора царило светлое спокойствие, все мысли вдруг поутихли будто от усталости после весёлой, но утомительной игры. Вечер стоял ясный, закат выглядел живописно, особенно, когда надолго задержался его последний отблеск на жестяной крыше соседнего дома. Теперь он смотрел лишь на него и бездумно любовался, не замечая ничего другого, а внизу было не по-городскому тихо, и почему-то казалось, что так должно быть. Состояние довольно пустое и безвредное, однако Насте опять вдруг стало невыносимо от молчания.
– Послушай, а когда у тебя отпуск? – задавая этот вопрос, она даже начала порывисто дышать.
– Мы сколько уже с тобой вместе? года 4-5? а ты до сих пор не можешь просто посидеть с мной и помолчать каждый о своём. Не обязательно же говорить, чтобы близость чувствовать. – Настя несколько смутилась, но всё равно ожидала ответа на вопрос, – не знаю, не решил ещё. У тебя какие-нибудь особые планы?
– А давай как в позапрошлом году. Мне там песок очень понравился, а, главное, не жарко да и сервис. Тебе ведь тоже понравилось?
– Да, – он соврал, но ему было всё равно, почему-то казалось, что все эти планы очень ненадёжны и успеют ещё сто раз перемениться, – можно и как тогда. Только вещей не надо столько тащить, всё равно половину надеть не успеешь, – Фёдору не хотелось выказывать свои сомнения.
Между тем Настя вполне отвлеклась мыслями о предстоящем отдыхе, в её голове что-то очень удачно сошлось, и более не сказала ни слова, пока они сидели на балконе, чему Фёдор был весьма доволен. Через несколько минут мысли его опять замолчали и рассеялись и куда-то улетели, казалось, он напрочь
– Интриги, одни интриги, – вдруг вырвалось у неё из уст. Она немного вздрогнула, оглянулась вокруг, Фёдор находился в ванной, значит ничего не слышал, успокоилась и тяжело вздохнула. Было досадно до горечи, что всё так не складно у них получается, почти что и любви нет, а ещё она уверилась, что приближается ответственная минута, которую ждала со страхом, в то же время желая, чтобы та поскорей наступила, ведь не зря в последнее время её друг переменился. Уже ложась в постель, Настя не переставала думать, как ей всё-таки хочется чувств, настоящих чувств, без условий и недомолвок, ведь, казалось, они оба были на них способны.
24.04 Не могу сказать, что радость вдруг прошла и всё стало из рук вон плохо, нет, скорее, даже лучше, не понятно, правда, в чём конкретно, но лучше, общее впечатление такое – это уж могу говорить безо всякого раздумья. Честно говоря, я с трудом припоминаю, когда в последний раз был столь искрен, откровенен с самим собой, внутри царит устойчивое ощущение полного отсутствия необходимости врать, даже странно становиться при одной мысли о лжи, будто впервые в жизни сталкиваюсь с этим явлением и искренне недоумеваю, откуда оно взялось. В то же время такая правдивость походит на расплату за предыдущую ложь, ведь, по большому счёту, деваться теперь мне некуда. Занятно получается: сам себя припераю к стенке, сам себя пытаюсь оправдать, а в итоге оказываюсь столь жалок и беззащитен, что не могу себе противостоять. Это как минимум двойственно, а, на самом деле, просто обидно. Значит недавнее весёлое умонастроение было лишь чем-то по-детски наивным, глупым и неуместным, раз я так запросто готов его отрицать, очень досадно от того, как быстро и предсказуемо оно переменилось. А вот то, что осталось в сухом остатке, действительно отрадно, если можно избежать соблазна подмешать к нему лжи. И зачем? Что это изменит? Конечно, можно. Ну, скажем, будет кому-нибудь (т.е. мне) приятно, если определённая мелочь согласуется с его личностью, но на то ведь она и мелочь, чтобы значения не иметь, поэтому всякие безделицы можно без зазрения совести оставлять в стороне, что приносит не малое удовлетворение самим собой. Хуже всего, когда для кого-то мелочь всё-таки значима, и при этом выбивается из рамок его представлений о ней, точнее, представлений о её месте среди других вещей. Тогда да, тогда можно и соврать, ведь, по большому счёту, эта ложь опять-таки ничего не изменит, только вот зрелище будет очень жалкое и постыдное. А вот что если врать по-крупному, т.е. тотально, без просвета? Тема очень обширная, однако крайне близкая, собственно, почти про меня, надо лишь вычесть осознание лжи самим собой. Хотя неизвестно, прекратил бы я лгать, если бы понял, что вру? Наверное, до поры до времени всё-таки нет, лишь когда стало бы совсем невмоготу, как сейчас. До сего момента у меня не хватало ума для прозрения или ещё чего, а, может, имело место смирение, такое гнилое, скотское.
Правда, если на секунду отвлечься от общих умозрительных рассуждательств, то я пока не вполне справедлив в данном вопросе, так как никогда, будучи в твёрдой памяти, не стал бы утверждать о себе, что являюсь примиряющей натурой, и, наоборот, никогда бы не сказал, что в действительности враньё для меня является образом жизни – имеет место что-то среднее, аморфное и менее выразительное. К тому же, по здравому размышлению, встаёт вопрос: как мне жить без лжи? Вывод, к слову, малодушный и бесхарактерный, но меня это не заботит, поскольку он и есть правда, какой бы ничтожной она не казалась. Более того, я ни в коем случае не стану заниматься пустым умствованием о морали даже для сохранения видимости приличия или болтать о том, что честным быть хорошо не смотря ни на что и т.д. и т.п. – этого никогда не было в моём характере, в т.ч. в юности с её максимализмом, ведь на мой вкус они пахнут духовной мертвечиной и не более того. Возможно, этим умозаключением я пытаюсь оправдаться перед собой, а, возможно, говорю вполне искренне, только оно, на самом деле, не имеет значения, поскольку ловить себя за хвост совершенно не продуктивно, к тому же начинаешь забывать, о чём, собственно, идёт речь. Не загадиться, наверно, было невозможно, да и кто в юности не смотрел свысока на окружающую действительность, а потом с тем же рвением принижался пред ней, однако до поры до времени никакой трагедии в этом не было и, видимо, вовсе бы не проявилось, если бы я жил собственной жизнью и моя натура не влекла бы меня в направления, перпендикулярные тем, которым я следовал прежде. Во мне появился характер, очень латентный и почти бездеятельный, направленный на собственную личность, но всё-таки факт. По крайней мере, я стараюсь не врать самому себе, потому что тогда дело бы обернулось совсем плохо. Такая ложь – нечто очень специфическое и постыдное, разрушающее самое естество, поскольку тем самым ты будто отрицаешь себя, переиначиваешься в угоду обстоятельствам, но никогда полностью, так что внутри не остаётся ничего существенного, одни недоделки, а потом вдруг смотришь, и это уже не ты, но кто-то другой щуриться на тебя в зеркало с кривой улыбочкой и пустым взглядом, а потом быстро убегает, ссылаясь на неотложные дела, которым грош цена, и ты идёшь внутри него, не понимая куда и зачем, и внутренности холодеют от страха, однако вырваться уже не в состоянии. – Так ярко это представилось, будто со мной произошло, даже руки вспотели, быть может, я стоял у самой пропасти.