Сон разума
Шрифт:
– Это не важно, он онколог, и, по-моему, ни в чём, кроме аппарата для облучения, не разбирается, так что нет. А как же её так угораздило?
– Жалко. Ну, мать говорит, что та переходила дорогу, прямо у своего дома, кажется, а там её какой-то парень поджидал, на противоположной стороне, она не хотела с ним встретиться, да поздно заметила, повернула назад посреди перехода, а сзади уже машины поехали, так сразу и попала. В общем целая драма вышла.
– Уж представляю себе. А он, небось, теперь к ней в больницу рвётся.
– Вот таких подробностей я не знаю.
– Странно, а то вы обычно любите всякую романтическую чушь размазывать.
– Сам же первый начал, – улыбаясь, ответила Настя.
– Смотрела бы по сторонам, – Фёдор немного на неё раздосадовал, – цела бы осталась, и вообще, может, не так всё было, а она просто глупость
– Тебе смешно (ему было совсем не смешно), а у людей горе, – попыталась резко оборвать она, чувствуя, что тот начал фамильярничать, будто всё это понарошку.
Следующая тема, которая подвернулась ей под руку, была её излюбленной. Настя долго и упорно рассказывала, какая у них начальница всё-таки дура и в чём-то там совсем элементарном вообще не разбирается, чему Фёдор немного усмехнулся про себя, однако почти не слушал, он был занят новым радостным ощущением, незаметно прокравшимся в его сердце. Потом, когда она на мгновение остановилась, видимо, подыскивая ещё какую-нибудь гадость, которой сможет аргументировать глупость своей начальницы, нехотя спросил:
– Так у вас там коллектив совсем женский, что ли?
– Да, специфика такая. Мы, конечно, и рады были бы, но не идут мужики к нам. А что, ты раньше не знал? Есть там, правда, один молодой парень, то ли курьер, то ли помощник чей-то, а, может, и то, и другое, бегает постоянно куда-то, точно не знаю, не из нашего отдела. Довольно, кстати, симпатичный.
– Знаем мы таких симпатичных, прибавь ещё милый и забавный для полной комплектности, – ответил Фёдор рассеяно и безучастно, либо, по крайней мере, сделал вид, что его это совсем не интересует. Когда Настя поняла, что никакого особого эффекта не получила, тут же продолжила:
– Он одной нашей девушке нравится, которая только из института пришла, я тебе рассказывала, помнишь? на практику, та, что цветными ручками у себя в блокноте каждый шаг расписывала, мол, «3 раза нажать большую зелёную кнопку с перечёркнутым кружочком, чтоб протянуть в факсе ленту» и т.п. – так смешно. Вот. Он её, кажется, совсем не замечает, просто комедия какая-то. Как ты думаешь, может, нарочно, цену себе набивает?
– Прямо так я тебе и сказал, ты многого от меня хочешь, я же про них ничего не знаю. Единственно, мужчины обычно цены себе не набивают, иллюзии им тут ни к чему.
– Да-а, ты прав, – улыбаясь, протянула она, на чём и эта тема была исчерпана.
Настя сильнее к нему прижалась и не надолго замолчала, машинально пощипывая край его майки и постукивая носком левой поджатой под себя ноги по ламинату, которым был застелен пол на балконе. Когда минут через пять тишины закат почти угас, она впала в лёгкую мечтательную задумчивость, ей захотелось сказать что-то очень важное, очень личное, но она не смогла, а только спросила:
– Я вот никогда не понимала, а чего же ты хочешь от жизни, а?
– Не знаю, теперь не знаю, – это немного смутило его спокойные размышления, ведь доселе Настя не задавала подобных вопросов.
– Пора бы уже, – усмехнулась она, слегка потормошив пальчиками его залысину на макушке, довольная, что сказала нечто, поставившее Фёдора в тупик. – А я, кажется, знаю.
– Странно, чего вдруг ты об этом спросила, да и что у меня осталось от жизни-то?
– Да ты что! – Настя посмотрела на него так, будто её взгляд должен был сразу его в чём-то убедить. – У тебя ещё очень многое впереди.
Уже совсем стемнело; хоть балкон и был полностью остеклён, но лавочка, обитая сероватым дерматином, на которой они сидели, крепилась прямо к стене, и спине становилось холодновато, да и разговор иссяк. Настя через пару минут, вздохнув, нехотя встала:
– Ладно, пойду-ка я посуду помою.
А Фёдор, выкурив напоследок 2 сигареты, отправился смотреть телевизор.
22.04 Кажется, завертелись шестерёнки. Конечно, не сразу в полную меру, но настроение сильно переменилось. Весь день, хоть совсем не выспался, присутствовало ощущение прилива сил и вместе с тем стойкого внутреннего равновесия (даже на работе никому не удалось вывести меня из себя), которое, наверно, можно сравнить с приятной лёгкой усталостью после небольших физических усилий только в
Среди лёгкой кутерьмы в уме можно выудить и кое-что определённое: со всей уверенность и прямотой могу заключить, не много не мало, что я обычный, нормальный человек со слегка, быть может, ненормальной жизнью. Вывод довольно простой, даже тривиальный (а сейчас я не боюсь тривиальности), по сути, чтобы его получить, ходить далеко не надо, следует всего лишь взглянуть на свою жизнь со стороны и увидеть, что в ней, очевидно, нет ничего выдающегося ни в хорошем, ни в дурном смысле. Однако он (вывод) может быть ценен исключительно своей непосредственностью, тем, чтобы можно было придти к нему без фальши и двусмысленности, а иначе получится, что ты сам себя обманываешь. Лишь в юности имелись у меня кое-какие метания, но у кого их не было, ведь на то она и юность, чтобы казаться неопределённой, недосказанной, недоделанной, чтобы самому не понимать и не замечать свою жизнь, а относиться к ней как к непреложной данности и с полным сознанием собственной правоты совершать глупости столь же невообразимые, сколь и ничем не чреватые. Но теперь я думаю и действую так, как от меня требуют конкретные обстоятельства, и пусть сие немного неправда, в данный момент я готов простить себе и это.
А ведь между тем странно, что именно сейчас в характере появились необдуманные крайности, не пагубные, но несколько экзотические. Они будто раскачивают его из стороны в сторону, желая вызвать неуместную реакцию, но я всегда умею вовремя остановиться, так что всё оказывается просто понарошку. При этом одни вещи видятся размыто, по преимуществу те, насчёт которых давно утвердился во мнении, какие-то ограничения неожиданно исчезают, и бессознательно следуешь любому призыву сердца, не замечая неуместности его порывов до тех пор, пока они не переходят грани между действительностью и твоим внутренним миром. И однако же кое-что становится столь очевидным, что с досадой удивляешься, как ранее этого не замечал, а иногда даже и самая суть ускользает от тебя, и ты вполне отдаёшься одному впечатлению, любуясь его внешними ясностью и простотой. Например, приехав сегодня на работу, я долго и рассеяно просматривал документы, о чём-то поспорил с секретаршей, а потом, подняв глаза от монитора и взглянув в открытое настежь окно, будто увидел пейзаж одного из голландских художников XVI-XVII вв. Я не имею в виду дома, их крыши, улицы, наполненные людьми и машинами, а, скорее, форму всего этого, сочетание и симметрию, которые, видимо, сохраняются неизменными, как неизменными остаются небо, плывущие по нему облака, свет Солнца, стягивающиеся к горизонту и образующие единое органичное целое так, что в каждой его чёрточке ощущается подчинённость общему ритму. Возможно, рассуждения о гармонии целого слишком размыты, чтобы считаться с ними, но я открываю его для себя только сейчас, чем покамест и наслаждаюсь, отыскивая закономерности, понятные только мне одному, не ощущая никакого желания с кем-то делиться. Конечно, сие эгоизм, даже злорадный эгоизм, презирающий всех вокруг, но и его я сознательно и с лёгким сердцем себе позволяю, потому что не знаю, будут ли мои открытия иметь значение для кого-нибудь другого. Даже с близкими не хочу делиться, поскольку насчёт них точно уверен, что они меня как раз таки не поймут, а вот беспокойства будет много. Тема тёмная, к тому же я захожу куда-то не туда, волнение окружающий здесь ни причём, в ней много нового, непонятного, а сейчас достаточно просто запомнить её внешнюю форму.