Соперник Цезаря
Шрифт:
— Я только что говорил с Цицероном. Марк Туллий отказался быть легатом Цезаря и решил остаться в Городе. Консул Цезарь, разумеется, придет в ярость. Цицерон — легат… — Клодий не мог удержаться от смеха, а смеялся он так заразительно, что Фульвия, как ни крепилась, тоже прыснула. — Лееегат… Цицерон — легат. Верхом на коняге, в панцире, в шлеме, размахивает мечом. — Он вскочил и изобразил довольно правдоподобно Цицерона. Вдова Метелла звонко засмеялась, а Фульвия, та просто скорчилась от смеха. — Вперед, воины! Надеюсь, вы читали мою первую речь против Катилины? Доколе!.. — Клодий поперхнулся и закашлялся. Фульвия едва не упала
— Ты как будто не слишком любишь нашего «Спасителя отечества», — примирительно заметила хозяйка.
— Ну что ты! Я его обожаю. Он поет, как соловей. Ты любишь слушать соловьев, Фульвия?
— Люблю… — выдохнула с трудом девушка и вновь принялась хохотать.
— Вот и отлично! У моей сестрицы прекрасные сады на том берегу Тибра. Там чудно поют соловьи вечерами. Не хочешь проверить?
— Домна Клодия говорила об этих садах, — сообщила Фульвия и подмигнула молодому сенатору. Ого! Оказывается, мы очень и очень дерзки. — И читала мне стихи, которые написал Катулл из Вероны. — Ясно, что девушке хотелось быть точь-в-точь такой, как Квадрантия, — дерзкой, независимой, красивой и любимой мужчинами.
— Что же ты читала нашему воробышку? — спросил Клодий, бесцеремонно растягиваясь на ложе.
— О поцелуях, — отвечала Клодия, ничуть не смутившись.
— Тебе понравилось?
— Замечательные стихи! — отвечала девушка.
— Тогда послушаем соловьев в садах моей сестрицы, — предложил патриций-плебей.
III
О садах Клодии по Риму ходили слухи самые скандальные. Будто всякий, кто проберется туда, — а пускали многих и многих, — может делить ложе с красавицей-хозяйкой. Клодий доподлинно знал, что сама Клодия распускает эти сплетни по Риму, и они далеки от действительности. Но то, что ложе его старшей сестрицы редко пустовало и при жизни Метелла, и после смерти супруга, — было правдой.
В тот вечер Клодий явился в знаменитые сады в сумерках. Жара нехотя отпускала Город, но у реки царила прохлада. Пока Этруск гнал лодку через Тибр, Клодий наблюдал за мелькавшими среди зелени огнями: в садах Клодии веселились. Лодка ткнулась носом в песчаный берег между двух старых ив. Пляж здесь был отменный, днем всегда занят купальщиками. Вода сейчас, как парное молоко, и на этой стороне реки довольно чистая, чего нельзя сказать о стороне противоположной, ибо все нечистоты Города Большая клоака [96] непрерывно сбрасывала в Тибр.
96
Большая клоака — закрытый канализационный сток. Город был оснащен водопроводом и канализацией, общественными смывными туалетами. По Большой клоаке можно было проплыть на лодке.
Клодий пошел наверх по тропинке меж рядами кипарисов. Цвели левкои — их одуряющий терпкий аромат растекался по саду. Из-за деревьев доносились голоса и смех. Столы для пирующих, как обычно, накрыли возле бассейна. Здесь же установили светильники. Клодия возлежала среди молодых людей с чашей в руке. Сейчас ее лицо казалось загадочным и куда более красивым и молодым, чем при свете дня. Рядом с нею с одной стороны расположился Катулл, с другой Целий Руф, получивший прозвище Красавчик
— А вот и мой братец, мой дерзкий братец, который в будущем году станет народным трибуном, — нараспев проговорила хозяйка. Она уже была пьяна.
Разумеется, Клодий явился на пирушку без тоги — в одной тунике, вместо рукавов по последней моде — густая бахрома.
— Эвоэ-эван! [97] — Матрона протянула брату серебряную чашу. — Мой брат пьет неразбавленное вино и не пьянеет. Впрочем, теперь этим можно удивить разве что стариков. — Она процитировала строчку из стиха Катулла:
97
Эвоэ-эван — возглас в честь Вакха.
— Эвоэ-ван! — Клодий осушил чашу и подмигнул Фульвии. Девушка, в отличие от хозяйки, сидела, по старинному обычаю, на ложе. В руках ее тоже был пустой кубок, щеки горели, губы приоткрыты. Восторженным взглядом она смотрела то на хозяйку, то на ее гостей. «Фурор!» — читалось в ее глазах.
Сам обед уже завершился — подавали вино и пирожки с медом и маком. Но на столе для тех, кто не успел насытить желудок, оставлен был солидный окорок. Его золотистая кожица была натерта чесноком, а розовое мясо с каймой белоснежного жира источало прозрачную слезу, будто эта чудная ветчина сожалела о малой вместимости желудков пирующих. Раб-разрезальщик отсек от окорока тонкий ломоть, присыпал перцем, кардамоном, сельдереем и протянул тарелку запоздавшему гостю.
— Говорят, Клодий, ты заключил союз с Цезарем и Помпеем? — спросил Целий Руф, ехидно прищуриваясь. — Нельзя ли узнать, почему?
— Ты угождаешь Цицерону. Нельзя ли узнать, почему? — передразнил Клодий.
— Все очень просто. Пока борьба идет без оружия, надо держаться более честной стороны, а как только дело дойдет до войны и похода, то надо встать на сторону более сильного.
— Интересная точка зрения, — пробормотал Катулл.
— Что главное в таком подходе? — Клодий изобразил крайнюю заинтересованность.
— Главное, чтобы было достаточно времени оценить, на чьей стороне сила. — Целий Руф оставался невозмутим. Видимо, такое поведение он считал образцом добродетели, если не староримской, то новоримской — точно.
— Трезвый взгляд человека, который пьет неразбавленное вино.
— Со мной тут забавный случай приключился, — принялся рассказывать Катулл. — Возвращаюсь я домой уже за полночь и вижу в переулке: какой-то мальчишка забавляется с девчонкой, старается, пыхтит. Ну, я подошел тихонько сзади, пристроился и вонзил пареньку свое торчащее копье.
Все захохотали: Клодия — мелодично и звонко, Целий Руф — громче всех. Фульвия фыркнула.
Музыканты играли. Кто-то из них фальшивил. Кажется, флейтистка.
— А почему бы нам не станцевать! — воскликнула Клодия и повернулась к Фульвии. — Малышка? — Фульвия отрицательно затрясла головой. — Тебя не учили?
— Учили… Но я не знаю… хорошо ли.
— Станцуй, и мы посмотрим. И оценим! — настаивала хозяйка.
— Лучше выйдем мы с тобой, сестрица, — предложил Клодий. — Ты же отлично пляшешь.