Соперник

Джойс Бренда

Лицо графа Стэнхоупа побелело.

– Гаррик! – испуганно воскликнула графиня. – Опомнись! Я знаю, это ты сгоряча…

– Отец считает себя непогрешимым, и я не могу изменить его мнение о себе, да и не хочу! – Гаррик с отвращением отшвырнул от себя полотняную обеденную салфетку.

Он был глубоко уязвлен, испытывая не только гнев, но и боль несправедливой обиды. Когда он ехал домой, в его сердце теплилась слабая надежда на то, что отец с возрастом изменился к лучшему, стал справедливее и мудрее. Однако надежда оказалась тщетной –

нет, ничто не изменилось, да и не могло, наверное, измениться. Граф постарел, но остался таким же хитрым, жестоким и властолюбивым тираном.

– Как правило, я не ошибаюсь, – сухо проскрипел граф, когда к нему вернулся дар речи. – В отношении выбора невесты я тоже не сделал ошибки. Твое непослушание и пренебрежение интересами семьи просто возмутительны!

– Вы всегда считали меня паршивой овцой, не так ли, отец? – горько усмехнулся Гаррик, потом повернулся к матери и, коротко поклонившись, сдержанно произнес: – Боюсь, у меня пропал аппетит.

С этими словами он поднялся из-за стола и решительным шагом покинул столовую, оставив за спиной тяжелое молчание.

Не выдержав напряжения, графиня расплакалась. Граф отодвинул тарелку и тоже вышел.

В гостиной Гаррик открыл шкафчик с крепкими напитками и налил себе бренди. Выпив рюмку, он ощутил, как напряжение постепенно спало. Вот тебе и возвращение в милый родной дом!

– Гаррик, – сдавленным голосом вдруг позвала его графиня. – Можно я побуду с тобой?

Не заметив ее приближения, Гаррик вздрогнул и резко обернулся. Мать стояла на пороге с опухшими от слез глазами.

– И как только ты можешь с ним жить? – вырвалось у него. – Почему позволяешь ему так говорить в твоем присутствии?

Элеонора вошла в гостиную и закрыла за собой двустворчатые двери.

– Он мой муж, – коротко ответила она. – Я его не выбирала…

– Так скажи, мама, неужели ты не жалеешь, что тебя в молодости лишили права решать собственную судьбу?

Элеонора растерянно опустилась на диван, расправляя складки широкой юбки.

– Теперь, на закате жизни, было бы верхом глупости сожалеть об этом. Гаррик, твой отец не такой плохой человек. Впрочем, ты и сам знаешь. С ним действительно очень трудно ладить, но… По-своему он любит меня.

Гаррик был настолько поражен тем, что мать говорила о любви применительно к графу Стэнхоупу, что не мог вымолвить ни слова.

– Похоже, тебе так не кажется, – грустно улыбнулась Элеонора.

– Думаю, – осторожно начал Гаррик, – он действительно считает тебя своей семьей, так же, как и меня. Но я совершенно уверен, что ему неизвестно, что такое настоящая любовь. Отца интересуют только графство и преемственность титула, больше ничего!

Элеонора прикусила губу.

– Вся высшая знать заинтересована в преемственности титулов и продолжении рода, – произнесла она.

– Ты снова защищаешь его. Ты всегда его защищала… Мама, я восхищаюсь твоей верностью и преданностью отцу, –

тихо сказал Гаррик, высоко поднимая рюмку.

– Но отец любит тебя! – воскликнула графиня.

Гаррик хмыкнул:

– Не надо об этом, прошу тебя. Может, что-нибудь выпьешь?

Он задал этот вопрос, чтобы сменить тему, и только теперь заметил, как графиня раскраснелась от выпитого за ужином.

Она кивнула в знак согласия и тихо проговорила:

– Сьюзен еще очень молода, потерпи немного, Гаррик, все переменится к лучшему. Ты должен жениться и произвести на свет наследника.

Гаррик внутренне напрягся. Он снова вспомнил Лайонела, и мучительная боль вины за гибель старшего брата железными клещами сдавила ему сердце. Потом он вспомнил свою невесту и мрачно усмехнулся. Нет, Сьюзен Лейтон никогда не превратится в женщину, полную огня и отваги, острого ума и живого характера, в женщину, которой он мог бы искренне восхищаться и которую мог бы полюбить. Именно такой показалась ему Оливия Грей, но он старательно запрещал себе думать о ней.

– Хорошо, я постараюсь, но только ради тебя, мама, – наконец выдавил Гаррик и протянул графине бокал портвейна. – Ты оставила отца в столовой одного?

Мысль об этом доставила ему странное наслаждение.

Графиня отрицательно покачала головой:

– Он вышел раньше меня и уже успел куда-то уехать.

«Наверное, к своей новой любовнице», – пронеслось в голове Гаррика, но он ничего не сказал.

Какое-то время мать и сын сидели молча.

Первой нарушила молчание Элеонора.

– Как бы я хотела, чтобы между тобой и отцом наконец воцарился мир, – почти прошептала она.

– Боюсь, этого не будет никогда, – опустил голову Гаррик. – То, что он называет черным, мне кажется белым и наоборот.

– Знаю, – печально улыбнулась графиня, глядя в свой бокал. – Я так тосковала по тебе все эти годы, Гаррик! – Она внезапно посмотрела на него в упор: – Ты ведь несчастлив, да?

Гаррик тотчас вспомнил свою жизнь на острове. Он уехал на Барбадос, не в силах выносить неизвестность. Никто не знал, мертв Лайонел или все-таки в один прекрасный день он вернется домой живым и невредимым. Кроме того, Гаррик не хотел становиться наследником отца, который неоднократно недвусмысленно давал ему понять, что в исчезновении старшего сына винит прежде всего своего младшего сына.

– А что такое счастье, мама? – грустно улыбнулся он. – У каждого своя судьба, и от нее не убежишь.

К его немалому удивлению, графиня внезапно разрыдалась.

Он ни разу в жизни не видел мать плачущей, и это было столь неожиданно, что его словно парализовало. Опомнившись, Гаррик протянул ей свой носовой платок и, сев рядом, нежно обнял за плечи. Пребывая в полном замешательстве, не зная, что говорить и что делать, он только спросил:

– Мама, что с тобой?

Но она лишь безутешно качала головой, тщетно пытаясь справиться со слезами.