SOS
Шрифт:
– Так поступила бы каждая женщина, которая видела то, что мне привелось, дорогой профессор. Позвольте мне вас поцеловать.
И американка обняла Марию Сергеевну.
Мария Сергеевна сама провела Лиз в кабинет академика, находившийся в другом конце коридора, - огромную комнату с лабораторными столами, столом для заседаний, роялем, киноэкраном и черной доской с мелом.
Буров, сидевший у окна в ожидании американки, поднялся им навстречу.
– Я полагаю, - сказала по-английски Веселова-Росова, - мне не требуется вас знакомить. Мисс
Буров поздоровался с Лиз и направился к телефону, но она остановила его:
– О, не сразу, мой Сербург, не сразу! Мне хотелось бы кое-что вспомнить только вместе с вами.
– Вы извините меня, мисс Морган. Я буду рада, если после беседы с нашими физиками вы снова зайдете ко мне, - учтиво проговорила Мария Сергеевна.
– О да, дорогой профессор! Я буду счастлива!
– воскликнула Лиз, мило улыбаясь.
Веселова-Росова ушла.
Лиз подошла к концертному роялю, стоявшему около исписанной мелом черной доски:
– Формулы... и музыка...
Она открыла крышку рояля, взяла несколько аккордов, потом села за инструмент и заиграла.
Буров слушал, облокотившись о рояль и смотря на Лиз.
Зовущая мелодия сначала звучала в мужском регистре, потом отзывалась женским голосом, полным нежности и ожидания, потом слилась в бурном вихре, рассыпавшись вдруг фейерверком звучащих капель, наконец, задумчивая, тоскующая, замерла, все еще звуча, уже умолкнув...
– Лист, - сказал Буров.
– Спасибо, Лиз...
Лиз осторожно закрыла крышку рояля.
– Правда, странно?
– обернулась она к Бурову.
– Взбалмошная американка бросает миллионы долларов и садится за рояль, чтобы сыграть "Грезы любви", словно слова на всех языках мира бессильны сказать что-нибудь...
– Лиз, вы хотели видеть мою помощницу?
– напомнил Буров.
– Да, - оживилась Лиз.
– Я почти догадываюсь, почему вы защищены не только от радиоактивных излучений. Я хочу ее видеть, Сербург...
– И она вызывающе посмотрела на Бурова.
– О'кэй, - сказал Сергей Андреевич и снял телефонную трубку.
– Какая она?
– спросила Лиз, смотря на телефон.
– Почему в этом аппарате еще нет экрана? Она похожа на Ирэн Кюри? Она любит вас, Сербург?
– Простите, - сказал Буров и сказал в трубку по-русски: - Елена Кирилловна? Я попрошу вас сейчас зайти в кабинет академика Овесяна. Мисс Морган находится здесь и хочет познакомиться с вами, моей помощницей. Что? Елена Кирилловна! Алло! Что такое? Вы слышите меня? Так вот. Приходите сейчас же. Да что там такое с вами? Слова не можете вымолвить! Ждем вас. Всё.
– И он решительно повесил трубку.
Потом обошел вокруг стола и, усадив американку в мягкое кресло, сел напротив нее. Она достала из сумочки сигарету.
– Да, странно видеть вас в обычном платье, - сказал он, зажигая спичку и давая ей прикурить.
Лиз улыбнулась.
–
– Вы могли узнать это еще в Африке, милая Лиз.
Лиз коснулась руки Бурова.
– Спасибо, дорогой, что вы так назвали меня. Я не хотела этого знать там... А теперь я хочу ее видеть.
– И она, откинувшись в кресле, затянулась сигаретой.
– И не остановились перед затратой миллионов долларов вашего фонда? усмехнулся Буров.
Лиз стала серьезной, положила сигарету в пепельницу. Она отрицательно покачала головой.
– Не думайте обо мне хуже, чем я того стою... Мы с вами вместе вытаскивали из-под обломков умирающих. Я готова отдать все миллионы, какие только есть на свете, чтобы этого не было.
– И все-таки вы молодец, Лиз!
– Правда, Сербург?
Буров взглянул на приоткрывшуюся дверь.
– Ну вот и моя помощница, которую вы хотели видеть, мисс Морган, облегченно сказал он.
Дверь открылась.
Лиз смотрела на женщину, вошедшую в кабинет академика, и не могла видеть изменившегося лица Бурова.
– Хэллоу!
– весело сказала вошедшая и бойко, почти правильно заговорила по-английски: - Я очень рада видеть вас, мисс Морган.
– О-о! Вы действительно хороши, как и следовало ожидать от женщины, которой будут поклоняться в мире, избавленном от всеобщего несчастья. Скульпторы станут высекать ваши статуи, - сказала американка, светски улыбаясь и протягивая руку.
– Благодарю вас, мисс Морган. Я никогда не мечтала стать натурщицей.
– О-о! Прелестная леди! В женщине всегда живет натурщица, которая позирует во имя красоты, пленяющей мир. Говорят, великий скульптор за деньги делает статую моего жениха. Мне смешно. А что бы вы подумали о своем женихе?
– Я думаю, что он уже превратился в каменное изваяние. Посмотрите на него сами, мисс Морган, и вы в этом убедитесь.
Обе женщины обернулись к Бурову.
Он стоял, действительно окаменев от изумления, возмущения или растерянности, он смотрел на "свою помощницу" и не верил глазам.
Нет! Перед ним, конечно, не Елена Кирилловна. Но это и не Люда, не та Люда, какую он знал, которую никогда не замечал.
Природа знает величайшее чудо: неуклюжая, прожорливая гусеница вдруг преображается, расправляет отросшие крылья и, блистательная в своей неожиданной красе, летит над землей, по которой лишь ползала, взмывает выше деревьев, у корней которых ютилась, летит на аромат прекрасных цветов, с которыми соперничает ныне в яркости...
Перед Буровым, смело и остро беседуя с американкой, стояла стройная девушка в модном платье - само совершенство форм!
– с искусной прической, с огромными миндалевидными глазами, удачно оттененными карандашом. И сколько непринужденной грации было в ее позе, когда она присела на ручку кресла, сколько уверенности во взгляде!