Соска
Шрифт:
Неужели все эти годы он носит накладные усы?
— Так неинтересно мне стало рассказывать! — неожиданно вспылил собеседник. — Это даже не «нечестно». Это — сюрреалистично. Я же тебе только рассказал про то, что было пятнадцать лет назад. Ты же получил от меня пятьдесят процентов информации! Да какие там пятьдесят — меньше! Это все равно, что я начал фразу: «Рано утром, в теплый солнечный день, Маша пошла к…» А ты сразу: «…к Андрею». Хотя о существовании самой Маши узнал минуту назад.
Полежаев вскочил со своего места и сделал несколько возбужденных шагов, потирая ладони,
— Как ты это делаешь, а? Это же уму непостижимо! — Он выпрямился и вновь принялся вышагивать. — Как будто все отгадки у тебя уже в голове. Как будто преступления эти ты и придумал. А мы тут как шуты над ними бьемся. Знаешь, сколько у меня людей задействовано? Да и тогда, пятнадцать лет назад, не меньше. И каких людей — умницы, как один! Виртуозы. Ты моих ребят знаешь. Один Путько чего стоит! Причем в их распоряжении что хочешь: фотографии, картотека, отпечатки, Интернет, оперативная связь. Да сами пострадавшие, наконец! И все одно до истины докопаться не могут. А тут этот хрен моржовый, извини за выражение, будет хуже, бац, нога на ногу, еще до середины не дослушал, чай не допил, а уже… — еще подлить, спрашиваю? — уже знает!
Степан слушал, закрыв глаза. Ему настойчиво казалось, что за его спиной бегает возмущенная девчонка-малолетка с не до конца прорезавшимся голосом и изо всех сил старается говорить по-взрослому. Ему подумалось: а вот повернись он сейчас и увидь девчонку на самом деле. Обыкновенную такую девчонку в джинсах с мобильным телефоном и брелком на рюкзаке. Только с усами и привычкой говорить «будет хуже». Будет ли это свидетельством того, что мир такой, каким мы его хотим увидеть? Или того, что у самого Степана приемник барахлит? Или…
— Ну, вот ты и дорасскажи. И покажи фотографии, показания, что там у тебя еще есть? Все доставай. Может быть, я ошибаюсь.
— Конечно, ошибается он! Когда ты последний раз ошибался…
— Ты мне, Сергеевич, расскажи все, не спеша, а я тебе за это и адрес дам.
— Адрес? Его адрес?
— Его.
— Но это же не-воз-мож-но. Вы видели такое? — Полежаев повернулся к полке с макетами черепов, поврежденных разным видом оружия, и всплеснул руками. — Это все равно, что ты не просто добавил: «Маша идет к Андрею», а: «Идет к Андрею делать математику!» Но как? Как ты это делаешь? Степа, сходи к врачу. Я тебя как друг прошу: встань на лечение. Пусть тебя вылечат, и бог с ними, с нераскрывающимися делами. Мы сами как-нибудь…. Это же сугубо ненормально: ты знаешь адрес подозреваемого, о котором услышал пять минут назад!
— Ну, положим…
— Не перебивай! Пусть у тебя большой опыт. Пусть тебе просто везет. Пусть это совпадение я тебе рассказываю про дело, с которым ты до меня познакомился. В это все можно поверить один, ну, максимум два раза!
Полежаев перевел дух и хрустнул плечами.
— Но это — симптонимично! И писать переставай, Степка, хотя бы на время. А то скоро тебя будет вообще не спасти.
— Угу. Будет хуже.
Полежаев схватил стул и сел напротив Степана, положив руки на спинку.
— Действительно, Степа, не было у бедняжек ничего
— Правильно подумал, Геннадий Сергеевич. По-моему тоже: взяли.
— Да? — Геннадий Сергеевич выпятил губу. — Ну, когда к «этим» в работу попадаешь… Одним словом, прекратились покушения, закрыли мы дело, а что поделаешь, главный подозреваемый в бегах, а недавно…
— Все началось заново.
— Угу. Может, коньяку рюмашку? У меня есть. Ну, тебе виднее. Тогда еще чашечку?
— Ну, давай.
Полежаев легко встал.
— Пятнадцать лет прошло…. Только на этот раз жертвы — тетки взрослые и все какие-то несолидные… Уборщицы, сторожихи, пьянь одна, все как на подбор, да и по характеристикам какие-то недобрые, с гнильцой и с прошлым.
Полежаев подлил Степану темно-красного чаю. Напиток казался немного загадочным, если долго в него смотреть.
— Одну прав родительских лишили, другая мальца своего подбросила, у третьей на почве нимфомании крыша поехала. Короче, таких особенно и не жалко, однако ж работать надо. Почерк тот же, ясен перец, Громов вернулся. Повзрослел, мишень сменил. Нашел на чердаке старую бутылку со смесью гремучей и давай за старое. Только на этот раз не невинных решил убивать, а, наоборот, дворы от поганых баб чистить… Симптомы те же: оволосение, буйство, беспамятство.
— Молодец, Сергеевич, все правильно. Только главного ты не понял. И знаешь, почему не понял? Тебе не хватает полета фантазии. А в этом деле, действительно, без фантазии не обойтись. Я все жду, что ты это главное назовешь, а ты никак, все вокруг да около. А оно поверх всего лежит, тебе только назвать осталось.
— И что же это?
— Ты мне скажи сначала, Гена, чего ты от меня конкретно хочешь? Виновного ты вроде нашел. Даже мотивчик у тебя теперь имеется: «дворы от поганых баб…» — а что я-то тебе сказать должен?
— Ну, вот как раз того, что «поверх всего лежит», мне и не хватает. Чувствую: всего один фрагмент отсутствует, чтобы картину целиком увидеть. Зато фрагмент этот, будет хуже, в самом центре. И без него как-то непонятно ничего. Почему отравлял? Чем отравлял? Куда исчез? Почему появился? Я от тебя химического состава отравы не прошу. Этим пусть врачи да химики занимаются. Мне принципиально понять хочется. Ну и отыскать Громова, конечно, не мешало бы. А то ведь он и фамилию, и внешность за эти годы поменял. Хотя если ты мне адрес дашь, будет проще, конечно. Э-хе-хех, Степа! Я это «что-то» чувствую… — Полежаев опять повел носом, отчего усы опустились вниз, — да уцепить не могу.