Соска
Шрифт:
Когда до заветных дверей оставалось с десяток метров, Пруха замедлил шаг, чтобы пропустить даму с глупой собачкой под мышкой и высоким молодым человеком, то ли телохранителем, то ли компаньоном и скорее всего тоже глупым.
«Живем как на Западе! Тьфу…» — про себя сплюнул Одинцов, имея в виду то ли собачку, то ли «компаньона», то ли все вместе, включая пальмы, портье и себя самого.
Он тоже раньше окружал себя телохранителями, но мало-помалу пришел к выводу, что занятие это бесполезное, дорогостоящее и больше напоминает повинность, чем роскошь.
Портье гостеприимно
Пруха был уже на красной дорожке. Он вдруг увидел себя с разных ракурсов. Сверху, в виде черного пятнышка с длинной тенью, на красном языке дорожки, сбоку, снизу — подошвы дорогих ботинок неспешно перешагнули через камеру…
А затем он увидел его.
Откуда он здесь взялся, на ковре, который выметают сто раз на дню? И почему Одинцов, который шагал, глядя прямо перед собой на сильную шею то ли компаньона, то ли телохранителя, вдруг скосил глаз и посмотрел вниз, сразу прямо на него, было непонятно.
Плоский и гладкий камешек с зеленовато-синим отливом в черную крапинку и с настоящей, а не сделанной руками человека дырочкой притянул его взгляд.
Возможно, кто-то выбросил камешек из окна или уронил случайно, входя в гостиницу… Какая разница! Главное, что с того самого момента, как Пруха увидел его, камешек стал его навеки.
Обо всем этом господин Одинцов размышлял потом на берегу своего озера.
Тогда же, на красной дорожке «исторического» отеля, он, не раздумывая ни секунды, резко присел и подобрал чудную находку.
В этот же самый миг и ни секундой позже где-то наверху, непонятно с какой стороны, в крышах, раздался хлопок, и шея то ли любовника, то ли телохранителя разорвалась, как толстый натянутый канат, наполненный кровью, мышцами и позвонками.
Как ни крути, а не будь камешка, так же исправно разлетелась бы сейчас голова Прухи, ведь стреляли именно в него.
Одинцов бросился к спасительным дверям, отмечая, что дама с собачкой уже вошла внутрь, а портье присел за пальмой с искаженным от страха лицом.
Следующая пуля разнесла термос в руке Прухи. От силы толчка его руку подбросило вперед и вверх, а потомство бомжа Алексея разлетелось в разные стороны вместе с брызгами стеклянной колбы.
Пруха перепрыгнул через тело «то ли компаньона, то ли телохранителя» и уже влетал в дверь, а пули косили пальмы, щепили кадушки и разрывали стекла. Впоследствии, анализируя ситуацию, он пришел к выводу, что снайперов было по меньшей мере двое.
Лежа на полу, как зародыш, уже с безопасной, невидимой для снайперов стороны, в грохоте осыпающегося стекла и визге постояльцев отеля, Пруха глупо улыбался и крепко сжимал в кулаке заветный камешек…
Сомнений не было. Да Пруха и не хотел сомневаться. Это был он. Знак. Последнее предупреждение.
В течение недели, которая последовала за покушением, Одинцов Семен Евгеньевич незаметно для окружающих глаз покинул мир
Одинцов расстался с обеими любовницами, выписав им достойное пособие, отправил тайского транссексуала на родину, а бывшую жену с детьми озолотил до конца дней.
Заветный камешек, спасший ему жизнь, Пруха повесил на самую прочную кожаную бечевку, которую можно было найти, и поклялся себе никогда, никогда и никогда на свете с ним не расставаться.
Обещание он сдержал.
Семен нашел телефон Оксаны, Ксении, Ксюшечки, своей первой и единственной настоящей любви, с которой некрасиво расстался много лет назад. Оказалось, что Оксана разведена, воспитывает одна двоих детей, у одного из которых были уши Одинцова.
Одинцов предложил ей руку, сердце и свое новое хозяйство.
Новое хозяйство Прухи было не бог весть какое. Всю свою старую жизнь Семен променял на крепкий двухэтажный домик в опрятной глухой деревеньке на берегу озера. Деревенька называлась очень в тему: Новое Счастливое. Одинцов купил заодно и озеро, которое никому не принадлежало, но почему-то цену в сельсовете заломили немалую.
Никто здесь не знал ничего о новом соседе, да и не хотел знать, жизнь в деревне была тихая, мирная, почти советская.
Оксана согласилась не раздумывая.
В первый же вечер по приезде, когда дети еще обшаривали дом, вещи стояли нераспакованными, а первая «брачная» ночь с Оксаной только томила сладкой неизвестностью все тело, Пруха решил искупаться.
Он разделся, постоял по колено в воде, любуясь на закат, впитывая спокойствие и умиротворенность каждой клеточкой своего тела.
Затем помахал Оксане рукой, поцеловал камешек на груди и вошел в остывающую после жаркого дня воду.
Ныряя, Одинцов Семен Евгеньевич по кличке Пруха зацепился кожаной бечевкой за подводную корягу и утонул.
А Степан дошел до своего «Пассата», согнал забравшуюся на капот кошку, которая как раз выгибала спину, жмурясь на солнце, и продолжил свой путь.
Увиденное в подвале произвело на его мозг чудодейственный эффект — вытеснило тревогу, вызванную утренним звонком. Ну, какие еще самозванцы в такой дивный солнечный денек?
Когда же, через двадцать минут, он входил к Полежаеву, то от утреннего розыгрыша не осталось и следа.
Спецотдел, которым руководил бывший начальник, а ныне хороший приятель Степана, занимал целый этаж в тяжеловатом сером здании в центре Москвы. Лишенное каких бы то ни было опознавательных знаков, здание почему-то сразу же наводило на мысль о том, что внутри не собирают новогодние гирлянды и не пекут самый вкусный в городе хлеб. Скорее думалось, что работают в нем очень серьезные люди, не знающие улыбки, и что решают эти серьезные люди не менее серьезные задачи. Примерно так оно и было в действительности.