Соска
Шрифт:
В груди и в горле Дмитрия Сергеевича першило. Он почувствовал, что задыхается, схватился за шею. Пальцы нащупали кулон.
Талисман…
Дмитрий Сергеевич с интересом рассмотрел предмет. Кулон был размером с пачку опасных бритв и открывался.
Спасшийся осторожно открыл крышечку. Из кулона, как будто только этого и ждал, выпал чей-то зуб и исчез в пепельной пене безвозвратно. Помимо зуба в кулоне имелась гармошкой сложенная фольга с нанесенным на ней текстом:
«Лазарев Д.С. кличка Цезарь. Род. 1903. Член КПРФ с 1921. Спец. Археолог. Психич. Участ. эксперимента РХ8911-с. Письм. согласие дал»
Дмитрий Сергеевич повесил на всякий случай кулон обратно на шею и отправился через пепельный океан делать раскопки.
Историческая справка.
31 августа 1953 года в районе Семипалатинска СССР произвел испытание водородной бомбы. Для чистоты и полноты эксперимента в сухих степях Казахской советской социалистической республики был построен целый город-времянка. В город без названия была проведена железнодорожная ветка. Как перед всемирным потопом в Ноев ковчег, на объект огромными эшелонами были доставлены растения, насекомые животные и люди… Каждой божьей твари по паре. Все участники эксперимента РХ89112-с дали добровольное или почти добровольное согласие в нем участвовать. Большинство из них составляли психически больные люди, а также пожизненно заключенные и смертельно больные партийцы.
На прочность должны были быть проверены дома, строительные материалы, бомбоубежища — все, что можно проверить в условиях, максимально приближенных к реальным.
С первого захода «кончик света» не состоялся — у бомбардировщика, несущего бомбу, отказала створка люка. Эксперимент возобновили на следующий день. И был взрыв, единственный в истории человечества взрыв водородной бомбы.
Тихопомешанный Дмитрий Сергеевич — персонаж выдуманный, хотя, возможно, и имеющий прототипа. Пациент палаты «Особый случай» и голубь с датчиком — персонажи реальные.
Геннадий Сергеевич Полежаев дочитал рассказ до конца, захлопнул тетрадь и зачем-то покачал головой. На его элегантной, налысо выбритой макушке полыхнули люстры.
Не поворачивая головы, Полежаев осторожно покосился на женщину. Та сидела через десяток стульев от него почти в самом углу коридора и нервно поглядывала на часы. В боковом зрении стройные ножки дамочки сливались с каблуками, образовывая подобие ножек циркуля.
Полежаев тоже глянул на Patek Phillippe на своем волосатом запястье, затем перевел взгляд на соседку, в открытую. Та поежилась, но не ответила.
Всем своим видом незнакомка давала понять, что она, во-первых, раздражена необходимостью тратить время перед закрытой дверью, а во-вторых, совершенно не ждет, что элегантно одетый господин с лысой головой и приятной ниточкой усиков над верхней губой с ней заговорит. Хотя и мог бы: в коридорчике они одни и, скорее всего, по одному и тому же делу. Это было бы не совсем неуместно.
Полежаев задумчиво провел холеной ладонью по обложке тетрадки. Дешевый картон истрепался и покрылся шарушками. На обложке был нарисован неказистый попугай.
Полежаев рассеянно ковырнул ногтем выпученный глаз птицы. Обратил внимание на свой ноготь. Он показался владельцу не совсем ухоженным, и Геннадий Сергеевич машинально поднес его к глазам.
Надо бы сходить
Из-за закрытой двери донеслось шевеление, и она мягко открылась.
В проеме появился Хабибуллин.
— Извините, что заставил вас ждать. Проходите, пожалуйста.
Полежаев встал и, поправляя складки на брюках, нарочно замешкался, пропуская вперед незнакомку. Та уверенно прошла в кабинет первой, высоко держа голову.
Гм… И сзади все неплохо. Кто же она такая?
Он вошел следом и закрыл за собой дверь.
Гости оказались в небольшой комнатке, которая являлась частью большого помещения, отгороженной от него занавеской из мутного зеленого пластика. В этой своеобразной кабинке стоял простенький стол с компьютером и два стула на стальных ножках
— Еще раз приношу свои извинения. — Хабибуллин глянул в экран компьютера. Его очки блеснули синим. — Садитесь.
Сам врач устроился с другой стороны стола, перед компьютером.
— Вы не знакомы друг с другом?
— Н…нет, — сказал Полежаев, поворачиваясь к даме.
— Не знакомы, — твердо резанула дама. — Я, конечно, понимаю, что кто-то должен, как вы выразились, «засвидетельствовать». Еду через весь город. Ужасные пробки. Просто нереальные. А тут, извините, перед закрытой дверью полчаса…
Я таких не люблю, — сказал сам себе Полежаев. — Что же там за занавеской? И почему так холодно?
— Еще раз извините меня! Его селезенка выдала неповторимую мелодию. Записывал.
Селезенку? — мысленно опешил Полежаев.
— Я ведь любитель органной музыки, — продолжал человек в белом халате. — В смысле «музыки органов». Не побоюсь помпезного словца: это было шедеврально, просто шедеврально, честное слово. Однако давайте я вас лучше познакомлю. Вы — единственные люди, которые Степану Афанасьевичу были близки.
— Близки? Вы шутите! Мы с ним просто соседи… — Дама недовольно поправила прядку волос на виске.
— И все-таки. Когда он у меня обследовался, именно вас двоих он называл. Только вас двоих. Итак… — Врач повернулся к Полежаеву, разложив в его сторону ладонь, как будто на ней было невидимое яблочко. — Позвольте представить: Полежаев Геннадий Сергеевич, издатель.
Полежаев сделал вид что встает, и даже придержал полы плаща, но ограничился лишь полуулыбкой и кивком.
— Скворцова Вилена Николаевна, соседка Свердлова.
— Очень приятно! — в унисон сказали сидящие, не глядя друг на друга.
— Вы оба в курсе, в какую драму попал Степан Афанасьевич?
— Я в курсе, — сказала Вилена Николаевна. — Спалил нам Степан Афанасьевич полдома.
— А я нет, — весомо молвил Полежаев.
Хабибуллин снял очки и протер их мягкой тряпочкой.
— Введу вас в курс. Степан Афанасьевич мой пациент более пяти лет. С того памятного дня, когда он впервые надолго потерял сознание. Это случилось при крушении самолета, если помните, громкий случай был, тогда еще Шереметьево закрыли на пару дней.