SoSущее
Шрифт:
Известный по эту сторону зеркала текущих вод, как Нетуп, небольшой и верткий локапала скромно ждал своей очереди, ничем не выражая своего недовольства. Он не свистел, не роптал, не теребил носком ноги старый паркет, он даже не гудел в нос, что позволяли себе все, включая низшие чины пирамиды Дающей, нет, генеральный локапала просто стоял, вперив круглые стеклянные глаза прямо в бархатную завесу.
Стоял и ждал. Стоял и ждал.
«Прямо Штирлиц какой-то», — подумал Платон.
Этим и взял его в свое время.
А сейчас комедии ломает.
Под самого Ненаглядного.
«Дурак!» — чуть ли не вслух сказал Платон.
Полено.
И вдруг до него дошло, что, судя по колпаку, он и впрямь замахнулся на самого Шута. Но как? Неуловимый и так присутствует на церемониях… А может, — он оглядел еще раз костюм
— Тень дурака! — выкрикнул Платон, грохнув жезлом с утроенной силой! — Брат кошелька, внук грабежа, омега плача, и альфа горя! — в хорошем периоде, почти без фальцетных срывов выпалил Онилин и, набрав в грудь воздуха, продолжил в еще более низком регистре: — Низложество его превосходительства, никчемность ожиданий, несбыточность мечтаний, гроб красоты, короста мировой души. Его непостоянство его же и упрямства… Пятно с подушки Александра, курок Дантеса, джут петли… и ржавый гвоздь обшарпанной стены… Он сук, подпиленный собой, хромой танцор меж собственных ммм… чудей. Раб нун, шестерка шин [130] , он господин прокислых мин. Он трона щель, призыв «к ноге!», он великан на карточном столе… — Платона несло по стремнине ненависти с нарастающей скоростью, и казалось, ничто не может остановить этот громыхающий вал с перечислением почетных званий и заслуг генерального локапалы северо-восточного локуса, если бы не… — ты шут, ты — ничего! — выкрикнул Платон и вдруг понял, что не понимает, где находится. Какие-то протянутые через зал занавески, возвышение, обтянутое крепом, он на нем. В его руках длинная палка, похожая то ли на карниз, то ли на декорированный лом… Поверх занавесок он видит стоящего небольшого человека в обтягивающих рейтузах, остроносой обувке, как на старинных гобеленах, и в какой-то нелепой курточке с большим воротником и накладными карманами. А сам-то он, в малиновой рясе до пола, под клоунской маской и на голове что-то несуразное, жесткое и тяжелое.
130
Нун () и шин ()
14-я и 21-я буквы еврейского алфавита. Смысл их употребления в длинной инвективе Платона не поддается расшифровке. Можно только сказать, что символика нун связана с водой, а шин — с огнем. Но скорей всего это просто суггестивное гониво. — Вол.
В чувство его вернул сам представляемый.
— Вот не ожидал от вас, Платон Азарович, такой поэзии. Жаль, не запомню, — немного отрывисто, но без всякой лести и в то же время с интонацией внутреннего или, скорее, отложенного превосходства, сказал человек, не сопроводив свои слова ни единым жестом. — Так что, входить уже? — спросил он без всякого намека на заинтересованность.
Эта мерзкая особенность Нетупа и вернула Онилина в пространство двух Истин. Со злости он грохнул жезлом о приступок, забыв, что еще не выплеснул до конца разъедающие мозг миазмы.
А Нетуп, словно оправдывая данный ему титул шута, встал на руки и так, вниз головой, да еще издевательски закинув одну ногу за другую, прошел несколько метров.
Платон слышал, как беспокойно засопел Ромка на своем алтаре и, чертыхаясь, что-то уронил два раза. «Вантуз», — догадался Платон. Но это не дело. Не положено принимающую сторону вантузами обхаживать. Устав в этом случае строг. Недососку наказаний не предусмотрено, зато его мистагогу несдобровать.
— Сосать, — тихо, но повелительно шепнул Платон в дыру и для подкрепления своих слов продолжил представление Нетупа.
— Впередсмотрительство и косоглядство, ультранеистовство и душегадство, — заключены в сем скопище заслуг, пусть он и не Платонов друг, но Кары грозной младший сын, вождь новый, старый господин, свобод поборник, перст страны, он рулевой срединного пути, магнит желаний, тяжесть поясов, надежда чепчиков, услада дамских снов, он… — Платон набрал воздуха для следующего периода, но ему пришлось прерваться, ибо кто-то осторожно
— Я так и вознестись могу, Платон Азарович, — давайте ближе к делу, люди ждут, — почти ласково произнес Нетуп, и Платон впервые почувствовал ледяной холодок, пробравшийся к нему под жаркую мантию.
— Да-да, — собираясь с мыслями, согласился он, но удержаться от главной драгоценности интродукции все же не смог, ибо слишком долго шлифовал он бриллиант выпада, чтобы оставить его без света оглашения. — Он всем нужник, любитель дыр, противнику он моченый сортир, он арканархов величальник, начальникам всегда молчальник и всем молчалкам — грозный командир! — Платон выкрикнул последнюю фразу со сдержанной страстью, как какой-нибудь Чурайс на собрании миноритарных акционеров. — Его представляю, идущего по тонкому льду симпатий к кисельным берегам Млечной, локапалу северо-восточного локуса, пути постоянного Нетупа! — закончил оглашение Платон и воздел к потолку руки.
— Спасибо, спасибо, э-ээ, да… Платон Азарович. Даже за неприкрытую лесть… Молчалкам командир, — это, знаете, пока еще в отдаленной перспективе, хотя и торопят меня… — Нетуп задумался и по-стариковски подтянул согнутую руку к груди, — сами знаете где.
Опять эти игры в сухорукого, внутренне поморщился Платон, но на лице изобразил самое искреннее радушие.
— Да и не ожидал, право, что удостоюсь такого внимания от самого церемониарха. Жаль только, что не запомню титулов всех с каденциями и оглашениями, — продолжал Нетуп, соскальзывая с Уставной дорожки.
«Как же, — отметил Платон, — не запомнит. У него даже запятые пронумерованы — диктофона не надо».
— Идущий в Гору приветствует тебя, — сухо сказал Платон, возвращая оглашаемого на путь представления.
— Да-да, действительно, что это я, с лирикой в дела государевы, — произнес Нетуп почти заискивающим тоном, в котором Платону опять почудились нотки отложенного превосходства.
И руку из дыры наслаждения он вытащил до небрежения быстро и без всякого восторга в привычно-стеклянных глазах.
Изобразив протокольное восхищение сосабельностью неофита, Нетуп подмигнул церемониарху и, не дожидаясь стука его жезла, двинулся прочь, предоставив Платону в одиночку доиграть сцену показательной расправы.
Черная скорлупа отвердевших миазмов нерастраченной ненависти еще сильнее сковала его тело и душу. И у него снова, как и несколько лет назад, не было ответа на вопрос, туп или не туп Нетуп. Валяет ли он Ваньку, пользуясь врожденной способностью запирать каналы чужой ненависти, или же избран для работы с миазмами. Если избран, то кем? Эти полномочия имеются у раз-три-пять, ну десять… Можно, конечно, успокоиться, что Нетуп таким уродился, а значит, всех масштабов своего дара не осознает. А если его приняли, это… это совсем плохо. Два шамана в одном наслеге не камлают… Даже в таком большом, как северо-восточный локус. «Но тогда зачем его самого вернули в Братство?» — подумал Платон и поднял глаза.
На него смотрело простодушно-наглое лицо в крупных веснушках.
— Из стран рассеяния в страну россиянов, — копируя копию Первого Президента той самой Россиянии, сказал посетитель в коротких и не по размеру его обширного зада узких штанах с лямками. Из серо-синего реликта советского легпрома выглядывали толстые голяшки с рыжими щетинистыми волосами, а просторные бедра слишком двусмысленно распирали толстую материю.
Еще один гигантопиг [131] , подумал Платон и брезгливо поморщился. Что поделаешь, и таких поросят представлять приходится. Но только зачем его подтянули? Не за выслугу же лет? Давно пора списать. У него и рудимент-то неразвитый — разве что язык шершавый. Какой из него сосунок? Чистый клептарх. Такого разве что под свинью подкладывать, решил Платон и еще раз взглянул на Фредди Хока (также известного как Фрида), — вот даже лицом в подсвинка вышел.
131
Гигантопиг — «крупножоп» или «большезад» (греч.). Плохо исследованный подвид «человека прямоходящего», характеризуемый чрезмерно развитой тазобедренной частью. — №.