SoSущее
Шрифт:
Держащие факелы руки дрогнули, качнулись тени, и отпущенный, поднявшись с колен, вытянулся перед экзорцистом по стойке смирно. Мастер изгнания зачем-то стал изучать сморщенный, умалившийся до свечного огарка уд Гусвинского, потом медленно поднял глаза на бывшего брата и хлопнул в ладони. Гусвинский повернулся и, взяв свободный конец пояса, очертил им круг диаметром метра в два с половиной. Затем он пошел вдоль линии, останавливаясь через каждые три шага и большим пальцем ноги делая на окружности пометку. Всего шагов получилось пятнадцать. Последний шаг он сделал под одобрительный гул зрителей: начальная и конечная точки идеально совпали без какой бы то ни было подгонки шагов. Соединив отмеченные на окружности точки с центром, Гусвинский получил
Завершить дизайн пентакля развенчания должен был экзарх [166] . Приняв эстафету от Гусвинского, мастер-экзорцист также пошел по внешней стороне круга, делая остановку у вершин Пентагона с тем, чтобы воткнуть в песок горящий факел, который он брал из рук услужливых братьев. Когда на окружности загорелись все пять вершин, мастер прошел в центр круга и выдернул свой жезл.
Все стихло. Даже козел вел себя спокойно, не обращая внимания на путы на ногах.
«Делай раз», — ткнув посохом в песок, приказал экзорцист.
166
Экзарх, он же экзиарх — другой титул мастера-экзорциста, выводящего отпущенного брата на ту сторону «». — Вол.
Гусвинский подошел к кругу, развернулся к центру спиной и, кряхтя, раздвинул ноги так, чтобы ступни оказались рядом с огнями пентаграммы.
«Делай два», — раздался второй приказ из-под красного колпака.
Гусвинский послушно развел руки в стороны и поднял подбородок кверху.
«Делай три», — сказал мастер отпущения и, не дав отпускаемому ни секунды на колебания, помог ему занять позицию в круге — проще говоря, просто опрокинул его, ткнув набалдашником в грудь.
Гусвинский завалился назад, издав глухой звук падения массивного тела. Свернув голову набок, он попытался оценить точность приземления. Да, все в порядке, если, конечно, этот позор можно было обозвать порядком: но руки легли точно — рядом с горящими факелами. Лишь пятый огонек его звезды был не покрыт частью тела: голова находилась несколько ниже горящего факела.
Мастера и другие провожающие братья отпущенного одобрительно хмыкнули. Действительно, полный, или, как они называли его на своей братской фене, квинтэссенциальный порядок.
Следующим на очереди был козел.
Незамысловатый интерьер палаты, в которой испытуемому предстояло провести ночь перед заплывом, подействовал на Ромку успокаивающе. Беленые стены, синие крестообразные рамы, тикающие часы на стене и две аккуратно застеленные койки, — все это вместе образовывало настоящий эликсир, выжатый из далекого пионерского детства. Деримович буквально купался в сладостных воспоминаниях, представляя себя маленьким рыжим проказником, рассыпавшим канцелярские кнопки у двери в комнату пионервожатой.
И первым его словом во вновь обретенном покое стало древнее название кривды, несправедливости и дисгармонии, которое он услышал той далекой ночью из уст физорга, спешащего на свидание к их восхитительной сочногубой, прекраснозадой и розовососцовой комсосалке Маше. Которая хоть и успела познать прелести Ромкиного рудимента, но верна сосальцу своему до конца не была. Почему же? Ответ прост: по причине гармоничной развитости всех половых принадлежностей своего роскошного тела. И пусть дорог был ей тогда золотник Ромкин, но, увы, предательски мал.
— Бля-бля-бля! — троекратно, в точности как ужаленный
Платон смотрел на ученика с недоумением. То ли опять дуркует недососок, то ли действительно что-то в подводном Сезаме углядел. Но с его-то нервами! Не стальными даже — титановыми. И с его опытом конкурентной борьбы в эпоху первоначального накопления. Чего там бояться по сравнению с тем же «казаном Мамая», паяльником и бетономешалкой! Обыкновенная пещера мертвецов. В любом Диснейленде такая же есть… Допустим, Диснейленды Деримович проглядел. Да и делов в Диснейлендах этих. Комнаты ужаса российские бизнес-фантазеры придумывали не хуже, а зачастую и лучше своих заокеанских коллег. И тут он заметил, что его подопечный как-то странно поджимает правую кисть.
— Что с рукой, ободрался? — спросил он как можно участливее.
Ромка остановился и взглянул на него так, как посмотрел бы на своего обидчика оскорбленный самурай, — с холодным гневом и решимостью уже мертвого человека.
— Нет, Платон Азарович, — довольно твердо для своего все еще дрожащего тела выговорил Роман, — укусили.
Теперь озноб добрался и до наставника. На его памяти такого еще не было. Не доносила Влажная белых вод своих до дна Денежного озера. А теперь прямо к склепу подобралась. Вон и caput mortuum пошаливать стала.
На братской фене солидно, caput mortuum [167] , а по-русски просто и страшно — Мертвая Балда — по легенде братьев молока, как ни странно, не претендовала на принадлежность к телу той или иной знаковой фигуры любого конспирологического теорминимума, ее не связывали ни с Иоанном Крестителем, не считалась она и некрофетишем тамплиеров Бафометом [168] , — нет, голова была отечественная, можно сказать, местного усекновения. Расейских кровей был и ее носитель: ведь возвышалась она когда-то над статью сребро- и женолюбивого, злокозненного и лихоимного атамана Стеньки Разина.
167
«Мертвая голова» (лат.).
168
Бафомет — божество тамплиеров неизвестного генезиса. Элифас Леви изображал его в облике козла-андрогина, а палладист Альберт Пайк считал его первоматерией Великого Делания. Пайку же приписывается обладание палладием, вещей головой то ли самого Бафомета, то ли Якоба де Молле, последнего главы ордена Храама. — Вол.
— И за что тебя Степан покусал? — спросил Платон, беря Ромку за кисть.
По тыльной стороне ладони, переходя на мизинец, полумесяцем бежала цепочка глубоких следов с двумя пропусками. А молва шла, что заплечные костоломы атаману зубов вообще не оставили. Неправда, однако.
— За руку, не видите, что ли, — дав себя осмотреть, дерзко и даже с вызовом ответил недососок. И нахальный тон его отповеди говорил о том, что дух возвращается к нему.
— Я спрашиваю, за провинность какую, недососль?
— Не знаю, за какую, Платон Азарыч. Все делал, как вы велели. Нырнул, зеленый огонек увидел. Гребу туда. Вода поначалу, как в луже, потом — почище. И трава растет. Как будто на холмике таком подводном. И свет из-за решетки. Я к свету. А там… — Ромка замолчал, глотнул воздуха, точно второй раз попал под воду, и… речь оставила его.
— Ну ты чего, недососль? — решил подбодрить его мистагог. — Ты ж в такие омуты мокрушные лазил еще на заре общественной, так сказать, деятельности, а здесь обделался… Чего бояться-то!