SoSущее
Шрифт:
— Просил, — признался Ромка, все еще раздумывая над тем, стоит или нет открывать всю тайну учителю.
— И… — настаивал наставник.
— И обещал, что если найду тело его, будет служить он мне верой и правдой, духом несгибаемым своим и телом бессмертным.
— Несмертным, — поправил Платон.
— Он «бессмертным» сказал, — решился возразить овулякр.
— Сказать этот гибрид матерого лоха с териархом, рожденный благородным аквархом, а жизнь закончивший презренным клептархом… — Онилин перевел дух от длинной инвективы и продолжил, — сказать он может все, что угодно, но, хлебнув молочка, бессмертным не станешь. На то воля Дающей нужна. А без воли Дающей в «несмертных» ходи, пожалуйста, а на бессмертного — алкай не алкай — без любви Аморы нет и бессмертия Амора.
— Опять на феню свою перешли, Платон Азарыч, — просопел через
— Лона, — снова пришел на помощь ученику терпеливый мистагог, — и не простая она Драгоценность Лона Дающей. Первейшая среди первых, блистающая среди сияющих. Ибо без Аморы, Любви Дающей, нет и Амора…
— А что есть? — бесцеремонно встрял недососок.
— Умора есть, понял, хлюпало недоношенное? Умора Амброза [170] , — хитро ввернул еще одну сущность Платон и посмотрел прямо в наивно-дерзкие глаза подопечного.
170
Умору Амброза — на первый взгляд это можно понять как «смерть нетленного», хотя дальше по тексту Умора и Амброз получают несколько иное толкование. — Вол.
Подопечный глаз не отвел. В них не читалось ничего, ни любопытства, ни страха, ни удивления. Полное отсутствие тяги к познаниям, с одной стороны, покоробило Платона, с другой — вызвало в нем легкую зависть. Надо же так восхитительно ничего не желать знать! А просто — желать. Желать без всякой рефлексии, без всякого осознания. Просто желать и сосать. Не всякому удается исключить это «знать» из тетрады «знать, желать, дерзать и сосать». Лохосу из нее достается первая тройка-пустышка, наказание Танталово. Баловням судьбы ступенькой выше выписывается триада осознанного наслаждения: «знать, желать и сосать». Расчетливые карьеристы, не наделенные от природы и каплей Аморы-любви, идут сухим путем знания и могут рассчитывать на самую безвкусную троицу: «знать, дерзать и сосать» — ибо без зуда желания нет и радости его утоления. Что касается истинных, званых и принятых адельфов из числа тех, кто становится водителем мистов и занимает высшие ступени Пирамиды Дающей, те идут влажным четверичным путем, не пропуская ни одного аспекта Работы. Но лишь единицы из СоСущих избавлены от утомительного подъема по должностной лестнице Братства: рожденные в чистой сосальности и свободные, точно кузнечики в поле, прыгать по ступеням вверх и вниз, те, кто избран не Советом СоСущих, а самой Аморой помазан в близости ея, лишь они могут идти двоичным путем безмятежности, опираясь на самую простую парадигму счастья — «желать и сосать».
Пока Платон размышлял, его рудимент инстинктивно приближался к источающему сладостный сок органу подопечного. И вот мист и его гог сблизились настолько, что соприкоснулись носами, инстинктивно наморщили их, втягивая для анализа воздух, затем внутри этих двух выдающихся сосунков что-то синхронно щелкнуло. Звук был не громкий, но ощутимый, как хлопок дверью дорогого авто. Ромка раскрыл рот от удивления: впервые в жизни он присутствовал при встрече рудиментов с непосредственным обменом сосальностей.
Начальник начал понимающе улыбнулся и, взяв недососка за подбородок, осторожно прикрыл им бессовестно обнажившееся сосало.
— Умора — это и есть первая душа несмертного, — продолжил Платон как ни в чем не бывало. — А сам несмертный — это Амброз, что в переводе означает нетленный. Умора не дает Амброзу разложиться, но сама она без внешних раздражителей не живет. Умора — спящая душа. И так ведут себя все терафимы [171] . Тихо, пока их не спросят. Что caput Крестителя Иоанна у черных епископов, что голова Бафомета Пана у палладистов, что Рулевого Ленина балда у коммунистов.
171
Терафим — в кодексе Братства термин «терафим» используется в узком смысле, как особым способом сохраненная голова, обладающая пророческими способностями. — Вол.
— А что, Ленину тоже башку снесли? — ошарашенно спросил Ромка.
— Нет,
— А вместо мозгов что у него лежит, вата? — не унимался Деримович.
— Нет, камень, — спокойно ответил Платон, — специальный. Но это тебе еще рано знать. Ты пока со Стенькой разберись… А как он, кстати, в пещере своей передвигается, что за пальцы кусается? — спросил Платон и тут же сам последовал примеру Стеньки — прикусил ту часть своего языка, в которой, по его мнению, укрывался проэтический червь.
— Он летает, дядь Борь.
— Ты прибереги брехи [172] свои до Суда. Летает? На каких крыльях? Любви, что ли?
— Нет, дядь Борь. Балда его как снаряд реактивный. Там, где, — и Ромка провел оставленным большим пальцем по шее, — как это вы говорили… а, ну да, усекли его, там у него вроде сопла. Воды наберет в рот, щеки раздует, а потом бац — и полетел. Ловкий, гад. Я даже руку вытащить не успел.
— А что он еще тебе рассказал?
172
Брехи — возможно, благословения по братскую сторону «». Они же чушь и небылицы — по ту (профанную). — Вол.
— Какие ж то рассказки, дядь Борь! Натуральные втерки. Стенька ваш за триста лет так втирать намастырился, что заслушаешься.
— И чего же он тебе втер, недососль?
— А то втер, что, говорит, знает он ключик с водою живой. И если, мол, хлопцев ему дать, голов триста, он их водою тою окропит и с ними для меня полмира завоюет. Потому как бойцы те, как их там… ну да, ушкуйники, они как заговоренные станут — так, что ни пуля их не возьмет, ни клинок шемаханский [173] .
173
О шемаханских клинках сведения отсутствуют. Вероятно, Роман ослышался, связав знаменитые мечи из хорасанской стали со всплывшей из детских воспоминаний шемаханской царицей. — Вол.
— Так и сказал, шемаханский? — спросил Платон.
— Так и сказал. Я запомнил почему-то. В детстве, видать, читал хрень какую с шемаханским чем-то.
— С кем-то, с царицею Шемаханскою, — уточнил за недососка Платон и, обращаясь куда-то себе под ноги, сказал: — Да, не дают Стеньке покоя персидские маги с их петухом вещим на камне мироточащем, сердцем легчайшим в чаше сладчайшей, да ключом шоломовым [174] , сезам открывахом. Вот чего ты захотел, тать саратовский, Драгоценностей Лона ее вседающего!
174
Здесь под псевдославянизмами Платон спрятал историю об одержимости Разина магией Востока, упоминая вещую птицу персидских магов, известную как золотой петушок, и сборник заклинаний и описаний магического инструментария при работе с духами «Малый ключ Соломона». — Вол.
— Вы с кем там, дядь Борь? — прервал монолог церемониарха Деримович. — Бормочете чего-то.
— Не чего-то, лопух, а бары-растабары [175] .
— Ну, опять понесло Азарыча, — фыркнул Деримович.
— А про ключик не сказывал, где бьет? — как будто невзначай спросил Платон, пытаясь выдвинуть ящик из серо-синей прикроватной тумбочки.
— Щас, скажет он без тулова! — возмутился за Степана Ромка. Видно, проникся он просьбой атамановой, что даже словечко его «тулово» в рот к нему занесло.
175
Бары-растабары — многократно повторяемые магические формулы. Тюркский аналог буддийских мантр. — Вол.