SoSущее
Шрифт:
— А примеры, примеры есть дядь Борь?
— Ну вот, Гусвинского знаешь?
Ромка кивнул головой.
— Вот на долях от беспредела и на процентах гнева народного он и сидит.
— Это как?
— А так, что он как раз за награбленное и отвечает. И не стесняется этого. А потому воздастся ему по мере справедливости.
— И много он от гнева народного накопил? — поинтересовался Роман.
— На старость с островами хватит, — утешил Деримовича наставник, — если доживет, конечно.
— А что, его вальнуть хотят?
— Нет, про это забудь. Ты же сам видел, как сегодня такие дела решаются. Дела и раньше, в общем,
— Да… — продолжил он после некоторой паузы, — а теперь он просто покойный, бес там или ангел, теперь уже не разберешь.
— Тогда чего теперь Гусвинскому опасаться, если не «братского» заказа.
— Жребия, Рома, жребия, — подмигнул недососку наставник.
— А что, у Азара вашего тоже палец в кулаке имеется?
— Еще какой палец, Ромашок, — рассмеялся Платон, — не палец, настоящий перст Божжий.
В то время как Платон давал последние инструкции своему протеже, в Доме собраний драма оглашения и отпущения помазанника с возложенными на него народными чаяньями подходила к своему финалу.
Оглашенного жребием Гусвинского выводили через боковой подъезд на свет Божжий и волю Дающей. И хотя над Волгой уже висела глубокая бархатная ночь, полная луна и зажженные факелы братьев создавали воистину космическую картину проводов помазанника в страшную пустыню под названием Лохань.
Первая неожиданность для оглашенного заключалась уже в том, что теперь никто из братьев не называл его ни по имени, ни по фамилии. Отныне его титулом стало имя одного из падших ангелов [152] в упрощенной огласовке со множеством обидных эпитетов: отпущенный, оглашенный, жеребый, лохатый, блеющий…
152
Очевидно, Азазел или в другой транскрипции Азазель — демон пустыни, которому древние семиты (иудеи и арабы) в день «отпущения» жертвовали нагруженного грехами козла. Упрощенную огласовку установить не удалось. — Вол.
Оглашенный Гусвинский нес свое грузное тело под громкое улюлюканье бывших адельфов. Перемена статуса разительно переменила его облик. Когда-то осанистый, степенный и важный, теперь он едва волочил налившиеся свинцом ноги. Его лицо, обычно высокомерное и бесстрастное, сейчас, на пути к олигархической Голгофе, выражало… нет, не испуг и подавленность, как того следовало ожидать, а высшую степень удивления происходящим. Еще бы, ведь его положение в Пирамиде Дающей считалось совершенно незыблемым и, надо сказать, не без оснований: именно благодаря хлопотам и щедротам Гусвинского никогда не оставались внакладе ни жеребьевщик, ни комиссия по отпущению, ни сам капризный Азар в лице его высших жрецов. И вот так позорно, после стольких лет беспримерного служения Делу Баланса и потраченных взносов на Правду двух Истин, попасть под оглашение… Ему, медийному столпу, стать медным
«Но где же ошибка? Кто облагал [153] его, кто?» — билось сознание отпущенца над неразрешимой загадкой. Да и обращаются с ним теперь так, будто он не почетный адельф высшего сосунства и единственный по сути званый медиарх земли Дающей, а обыкновенный лох с дырой в кармане и тертым «седлом» на спине. Теперь он «лохатый», отчего дистанция между ним и лохосом сократилась до крошечной разницы в комедии положений: если лох, как правило, опущен, то он, Гусвинский, отпущен. И отпущен как раз туда, где только и делают, что опускают…
153
Это не ошибка в слове «оболгал», а совершенная форма глагола «лагать», т. е. выводить на чистые воды Правды. — Вол.
Последний путь медиарха Гусвинского по эту сторону «» выглядел почти триумфально: в центре каре, построенного из братьев-адельфов, в море огня пылающих факелов. Всего какой-то час назад многие из членов этой странной факельной процессии буквально распластывались перед ним, источая всеми рудиментами тела почтение и лесть, а теперь они с радостью плевали в него. И большинство отнюдь не символически.
Но худшее было впереди. И чем дальше, тем худшему предстояло стать хужее. Теперь вставшему на «путь горя» медиарху придется пройти через собственно ритуал отпущения, а потом, когда струг с голым отпущенцем причалит к берегу той стороны «»… Нет, с этого момента начнется такое, что лучше думать о… да хотя бы о грядущей мести!
Процессия меж тем вышла к воде на прохладный песок. Адельфы, окружив Гусвинского кольцом, ждали мастера экзорциста, который и должен был возглавить церемонию прощания. От реки уже веяло свежестью, если не сказать холодом, и раздетый, в одном лишь опоясании брата, Гусвинский, словно в оправдание своей фамилии, теперь был покрыт синеватой гусиной кожей… К тому же его била крупная дрожь. Жалкий, но не жалуемый, оглашенный, но не обогретый, тщетно просил он братьев дать ему факел. А в ответ ему даже не тишина — только злобные усмешки и ставшие уже привычными плевки.
Дорисовав последний кружочек внизу загадочного рисунка, похожего на диковинную конструкцию из стержней и шаров, Онилин повернулся к своему неофиту и сказал:
— Так и пойдем, вверх по молочной реке… — сделав паузу, Платон ухмыльнулся, — ты какую сторону предпочитаешь, левую или правую?
— Это вы к чему? — насторожился Деримович.
— Я к тому, что в пространство двух правд можно войти слева или справа, по числу этих самых правд. Или берегов, если хочешь. Вот я тебя и спрашиваю, — сделав ударение на «тебя», сказал Платон, — ты с какой стороны идти предпочитаешь, с левой или с правой?
Почуяв неладное, Ромка внимательно посмотрел на рисунок. Где же он видел такой? Шары и трубочки… Да-да, на письменном столе в кабинете Нетупа — у него много таких было. Все были сделаны из тяжелого блестящего металла с сероватым отливом. Одни конструкции стояли себе просто так, другие покачивались, третьи вертелись и кувыркались. Как-то несолидно для локапалы северо-восточного локуса! Но взгляд от них отвести было очень сложно — тысячи движений простых механизмов складывались в удивительный танец, как ее там Нетуп называл, мировой гармонии?