Сотник

Корчевский Юрий Григорьевич

Обнявшись на прощание, долго жали друг другу руки.

Весь следующий день Алексей провел в ожидании. Весь вечер он провел в трапезной, но Онуфрий не появился. Алексей себя утешил: «Знать, не смог с воеводой поговорить, завтра получится».

Онуфрий пришел вечером следующего дня. Рот до ушей, довольный:

– Сладилось все! Рассчитывайся с хозяином, бери вещи и идем.

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть? У меня переночуешь, а утром – к воеводе.

Алексей расплатился с хозяином и в две минуты собрал вещи. Да и какие у него вещи?

Все в переметной суме умещалось. Оружие только на пояс нацепил и суму через плечо перекинул.

Выйдя на крыльцо, он увидел, что Онуфрий уже ждет его.

– Ты при коне? Забирай.

– Даже при двух.

– Еще лучше.

Алексей прошел в конюшню, набросил седла на спины коней и затянул подпруги. Переметную суму запасному коню набросил.

– Застоялись немного? Ничего, завтра я вас погоняю.

Он взял своего коня под уздцы, вывел его из конюшни и вдруг почувствовал, что на него навалились трое дюжих молодцов. Кто-то из них ловко провел подножку, и втроем они повалили его на землю.

Нападение было неожиданным, и Алексей не успел достать оружие. Сзади навалились, из темноты. Вмиг связали руки веревкой, ухватили под локти и подняли.

Подошел Онуфрий, ухмыльнулся:

– Спеленали голубчика? Молодцы! Не дергайся, Алексей! Ноне пленник ты, уж больно князь с тобой встретиться желает.

– Змея подколодная, предатель! – выругался Алексей.

– Можешь обзывать как хочешь, мне все едино. Только князь пообещал меня к себе в личную сотню взять. Догадываешься кем?

– Сотником?

– Угадал. Веди себя смирно, и я не причиню тебе вреда. Оружие изымем, не серчай. Больно мне меч твой трофейный нравится.

На Алексее расстегнули пояс с мечом и двумя ножами – боевым и обеденным, а еще – с серебряной ложкой в чехле.

Он с досады сплюнул. Ну надо же, как младенца обвели его вокруг пальца! И кто? Кому он доверял, своим боевым товарищем считал! А Онуфрий, оказывается, все это время ему завидовал и в удобный момент предал. На должность купился, сволочь! С досады Алексей даже зубами заскрипел.

– Двигай ногами! – толкнул его один из мужиков, дружинник Онуфрия.

Пришлось идти. Впереди – Онуфрий, за ним – Алексей, сбоку – двое конвоиров. Третий дружинник коней Алексея вел.

Шли долго, да все больше окольными путями, по переулкам темным. Алексей уже опасаться стал – не жизни ли хотят лишить его в укромном месте, устроив инсценировку несчастного случая вроде падения с коня? И, как нарочно, головой на камень? Нет, не похоже, для Онуфрия слишком затейливо. Воин он опытный, смелый, но вот мозгов не хватает. Он бы проще убил: ножом в сердце или еще как-нибудь.

К удивлению Алексея, его привели не в городскую тюрьму, не к воинской избе, где была так называемая «холодная» для провинившихся – нет. Его вывели за ворота, усадили на подводу и привезли к самому настоящему монастырю. Привратник у ворот, явно извещенный, быстро отворил воротину.

Алексея вели узкими, извилистыми коридорами, скудно освещенными масляными светильниками на

стенах. Привратник в рясе послушника семенил впереди, показывая путь.

Потом они спустились по круговой лестнице в подвал – сыро, прохладно, темно. Их встретил монах, без приветствия открыл деревянную, окованную железными полосами дверь.

Алексея втолкнули, он оступился, упал на полуистлевшую солому и услышал, как из коридора прозвучал голос Онуфрия:

– Не скучай, утром за тобой придут.

Дверь закрылась, монах загремел засовами, скрипнул запираемый замок. Потом до Алексея донеслись глухие шаги удаляющихся людей, и наступила гнетущая тишина.

В углу зашуршали мыши, притихшие было при появлении людей.

Алексей сел на пол. Позади него была стена, он видел ее, когда входил – при свете светильника из коридора. Он подполз к ней, оперся о нее спиной, и через рубаху и кафтан ощутимо проступил холод. Алексей отодвинулся – для полного счастья ему не хватало только простудиться и заболеть. А еще ему мешали улечься связанные сзади руки. Хоть бы развязали, куда он из этого узилища сбежит? Стены каменные, толщиной несколько метров, да и подземелье.

Сильно досадовал он на себя. Опростоволосился, как новик, не раскусил Онуфрия, доверился – и вот результат! И сотник сволочь первостатейная, старого боевого товарища предал. Чтоб ему пусто было!

Он долго возился на соломе, отыскивая положение поудобнее, но понемногу угрелся и уснул. Показалось – только глаза сомкнул, а в замке двери, ведущей в его узилище, уже ключ скрежещет.

Вошел давешний молчаливый монах. Он поставил на пол кружку с водой, сверху накрыл ее ломтем ржаного хлеба.

– Ты бы хоть по нужде меня вывел да руки развязал. Как я есть-то буду?

Монах молча вышел. Глухой он, что ли? Или ему запретили разговаривать с узником?

В камере или келье темно – ни окна, ни светильника. Сколько времени прошло, как его сюда поместили? Ночь сейчас или уже утро? Вопросов много, но все без ответа.

Через какое-то время монах пришел снова. Он покосился на нетронутые хлеб и воду, поднял Алексея за локоть и подтолкнул к выходу. Эх, развязать бы руки, да ни одного предмета в камере нет. Были бы руки свободны – сломал бы он этому молчуну шею и нашел бы способ выбраться из монастыря. А может, потому и не развязывают, что знают об этом?

Они поднялись по лестнице, и свет от светильников резанул глаза Алексею.

Монах провел его по узкому коридору без дверей, завернули за угол – тут дверь была. В нее-то и втолкнул его монах.

Узкая комната, наверняка келья с одним узким оконцем. Из обстановки – стол, стул. На стуле – человек мужского пола невзрачного вида, одеждой – цивильный, не монах. На столе – чернильница, листы бумаги.

Алексей удивился: бумага дорогая, правда – пергамент еще дороже. Простой люд на бересте писалом царапает, купцы – те на вощеных табличках пишут. Неуж он столь крупная птица, что кто-то бумаги дорогой для него не пожалел? Не князь ли Александр?