Соучастник
Шрифт:
У нас, лишившихся работы, но все еще живых, осталось одно прибежище, противостоявшее губительному для нравственности безделью, — уборка трупов. Русские удерживали плацдарм на западном берегу Дона, и немецкое командование бросило против них венгров; нетрудно было догадаться, что кончится это плохо, но, во всяком случае, в немецкую ставку пошла телеграмма о начале контрнаступления. Уложив венгерский полк на берегу Дона, русские добивали его еще много дней, пока не успокоились наконец последние ползающие и ковыляющие раненые. В жаркие августовские дни трупы вздуваются быстро, и каждому полагается отдельная яма в рыхлой земле. Погребение, или, попросту, закапывание, было нашей обязанностью, надзор за работой и исполнение траурного марша — обязанностью полевого оркестра; места для могил на провонявшем мертвечиной поле указывал, едва сдерживая рвоту, тамбурмажор. Для войны духовой оркестр необходим: когда плачут трубы, покойник — герой, павший смертью храбрых; я так и сказал одному трубачу: человек искусства не имеет права уклоняться от борьбы, которую нация ведет не на жизнь, а на смерть. В ответ он даже не съездил мне по шее: лишь отвернулся, сипя противогазом.
Трупы до того вздулись, что форма на них лопалась, медные пуговицы разлетались в
Однажды мне удалось исхитриться и выкроить немного свободного времени. День клонился к вечеру; я ушел в лес, где протекала быстрая речушка, влез в воду, течение сбивало меня с ног, я прыгал, плескался, как школьник на каникулах; вдруг я почувствовал, что кто-то смотрит на меня с берега: это был немец в очках с проволочной оправой. Он подозвал меня к себе, угостил сигаретой, спросил, знаю ли я немецкий; знаю, ответил я, но я еврей; с тех пор, как меня забрали в трудовую команду, я никому не говорил, что еврей я только наполовину. Ему, как оказалось, на это глубоко наплевать, это у Гитлера такая мания; тут он задумался: конечно, не только у Гитлера, но сам он ничего не имеет ни против русских, ни против евреев. Ему совсем не хотелось никуда уезжать от семьи, на фронте он, кажется, никого еще не убил, но все равно у него такое чувство, что никогда больше не увидит свой дом. Бред, верно? Потом, словно кого-то цитируя, произнес: вытаптываем пшеницу, человеческой плотью удобряем землю; улыбнулся мне и пояснил: я ведь специалист по сельскому хозяйству. Человек — боль земли, поддержал я разговор, вспомнив слова венгерского поэта. Может, и так, задумался он; человек — единственное животное, которое просто так, от нечего делать, истребляет собственную породу. Два главных достижения нашей культуры — потусторонний мир и война. Наша бездарная дилетантская труппа просто-напросто сойдет со сцены, если не будет учиться у растений. Он опять рассмеялся: наверно, это выглядит как чудачество, что он такой сторонник растительного мира; профессиональная болезнь. Мы смотрели на блики света в воде; может, поедим, предложил он; в речку полетела ручная граната, всплыли вверх брюшком три рыбины, мы испекли их на углях. А вдруг это последний наш ужин, сказал он; потом спросил неожиданно: «Вас в жизни что держит?» «Слепая вера». «В Бога?»
У меня была карманная Библия, я ею жил; фантазии упрямых евреев давали мне силы. «Нет, — сказал я сердито, — напрасно я молюсь: „плоть моя живет духом моим, а дух мой — Тобой, свет мой, блаженство лица моего“, — лишь рот мой наполняется словесами. Один раввин сказал: Бог — это сцепившаяся совесть людей. Да и откуда взяться Богу? Почему он — не только то и столько, что и сколько значит само слово? Я чувствую, что живу, и хочу, чтобы чувство это продолжалось. Слепая вера самосохранения». «Но чего ради?» — спросил он откуда-то издалека. «А так». «Жизнь здесь и сейчас — убийство, и если я превыше всего хочу вернуться домой, значит, я должен хотеть убивать. Самая большая наша свобода — в том, что я могу принять решение и в пользу самоубийства». «А для меня свободу означал бы автомат, чтобы не расстаться задаром со своей шкурой. О самоубийстве же я, здесь и сейчас, запретил себе даже думать». «Значит, вы еще будете убивать», — почти элегически констатировал он. «Я не растение, — ответил я зло. — Ты приехал сюда на танке, хотя тебя никто не звал, ты поджигаешь чужие дома, так что скоро у тебя пройдет желание любить человечество». Он схватил меня за руку: «Я думал, мы друг друга поймем. Ты хочешь меня оскорбить?» Я пожал плечами. «Мы очень далеки друг от друга. У тебя есть оружие. Я тебя не могу убить, ты же безнаказанно меня пристрелил бы». «Держи», — сказал он, протягивая мне автомат и с жадным любопытством глядя на меня; я, дурак, отмахнулся. Позже я встретил его еще раз, в лагере для военнопленных. На мне была форма советского офицера; прибыл транспорт пленных немцев, один из них — это был он — удрученно ощупывал свои карманы. «Потеряли что-нибудь?» — спросил я. «Очки пропали в этой толкучке». «Пошли», — сказал я; мы двинулись по дороге в обратную сторону и нашли-таки очки; немец благодарно ковылял рядом со мной. «Вообще-то я не смотрю вокруг, очки держу в кармане, но иной раз наденешь — и видишь. Это все, что мне еще остается». Я не признался ему, что мы уже встречались.
Первое убийство, которое я совершил, было настолько отвратительным, насколько отвратительным может быть только убийство. Объектом его стал ефрейтор из нашей штрафной роты, когда мы находились на восточном берегу Дона. У отца своего, мясника, который сваливал вола голыми руками, без топора, он научился удару ребром ладони; под его рукой разлеталась вдребезги стопка из восьми черепиц, положенных друг на друга; если он не был настроен убивать, то удовлетворялся и молниеносным переломом
Мы были изнурены до крайности, а он воровал наши пайки; мы даже ежей ловили и ели. Он заставлял нас переносить бревна с одной стороны дороги на другую, потом обратно; когда приходилось заниматься погрузкой, мы втаскивали в кузов машины ящики весом по сто двадцать килограммов. Не дай бог было кому-нибудь упасть от усталости в третий раз: напрасно мы торопились поднять беднягу — он убивал его выстрелом в голову. «Из милосердия», как он приговаривал с кривой улыбочкой. Одного из моих друзей он убил, чтобы забрать его одеяло, другого — за лыжные ботинки, которые потом обменял у мужиков на водку; если у тебя имелась куртка в неплохом состоянии, это было равнозначно смертному приговору. Он был причастен к тому, что на родину нас вернулось из шестидесяти тысяч всего две — и это были скорее волки, чем баловни судьбы.
Как-то ночью, пьяный, он вышел во двор; мы уже ждали его: набросили на голову брезент и затолкали в сортир. Яма под досками была переполнена испражнениями, жидкими от эпидемии дизентерии и от проливных дождей. Ефрейтор пошел ко дну, но долго еще судорожно рвался на поверхность, булькал, месил жижу ногами; о пощаде он не просил: вряд ли у него были иллюзии относительно наших намерений. Мы били палкой по его пальцам, цепляющимся за края ямы, сталкивали назад, в податливую хлюпающую массу, он пускал пузыри и снова выпрыгивал до пояса, тонко сипел через нос, дыхательные пути его были забиты жидким дерьмом. В конце концов он все-таки простонал: «Отпустите!», кое-кому даже стало жалко его, я же восемь раз сталкивал его обратно метлой, внимательно наблюдая, как он бьется.
Он был многократным убийцей, мы — безоружны, но этот ритуал мести обернулся в моих снах наяву против меня: я часто борюсь с ним, безжалостно и безмолвно, в бездонной яме, наполненной грязью. На третий день командир роты, бывший мой однокашник, выстроив нас на плацу, спрашивал каждого: где ефрейтор? Не знаю, отвечал каждый, не отводя взгляда; был среди нас один слабоумный, который все время гримасничал: даже он с хитрой улыбкой сказал, что, хи-хи, не знает. Его привязали за локти к ржавому флагштоку, он несколько раз терял сознание, его приводили в чувство, потом капитан снова подошел к нему: «Если скажешь, отпущу домой на побывку». Ребеншафт пнул ему в лицо, может быть, даже и не намеренно; самый порядочный из наших охранников, чтобы спасти беднягу от мучительной смерти, тут же выстрелил полоумному в лоб. «Учтите, крысы, за ваши шкуры мне не нужно отчитываться. Если ни один из вас не вернется домой живым, я еще и награду получу, так что смерть ваша будет медленная, планомерная», — сказал капитан. Подобно тому, как один хороший удар на бильярдном столе кладет начало целой серии карамболей, так вырвалась из моей руки эта смерть, которая неисповедимыми зигзагами покатилась дальше, и я уже ждал, что она вот-вот вернется ко мне; однако меня она, с иронической ухмылкой, в последний момент всегда огибала.
Был у меня однополчанин, Альфред, виртуоз-фехтовальщик и владелец гостиницы, которого капитан наш ненавидел так страстно, что даже заикаться начинал, когда отдавал очередной садистский приказ: скажем, в ледоход, между плывущими льдинами, перебраться через реку или наполнить рюкзак кирпичами и с рюкзаком прыгать на корточках взад и вперед по улице русской деревни. И неподвижным взглядом смотрел, как этот везунчик выполняет любые, даже самые дикие его команды, подобно свинарю из сказки, который возвращается целым и невредимым из тридевятого царства, принося то, не знаю что, и скрупулезно осуществляет самые сумасбродные фантазии злобного короля. Мы все трое были одноклассниками; Фреди и в те блаженные времена улыбался так же простовато, когда во время директорской речи мычал с сомкнутым ртом какую-нибудь мелодию Моцарта, шевеля в такт ушами, или когда учитель математики, взбешенный тупостью класса, почему-то именно его посылал на бойню за рубцом для своего мерзкого фокстерьера, или когда он на одних руках взбирался по канату, а на спине у него висел еще кто-нибудь. Но такая же извиняющаяся улыбка появилась у него на лице и в тот день, когда он этого капитана, который в то время был всего лишь пакостливым мальчишкой, — за то, что тот натер его воротничок чесноком и вонючим сыром, — вместо того, чтобы накостылять ему по шее, усадил его, жалобно верещавшего, на отшлифованные бесчисленными мальчишескими задами перила школьной лестницы и по этой скользкой ленте спустил вниз.
На школьных балах, вместо того, чтобы вместе с другими подростками подпирать шведскую стенку в пропахшем потными носками спортзале, он по очереди приглашал танцевать юных дурнушек в плиссированных темно-синих юбках и белых блузках, томившихся рядом со своими мамашами; немудрено, что девчонки из женской гимназии, стоявшей напротив нашей, бросали к нам в окна обернутые вокруг грецкого ореха записочки, адресованные главным образом ему; а по дороге домой совали ему свои альбомы, чтобы он запечатлел там какую-нибудь вечнозеленую житейскую мудрость — а под загнутый уголок, крохотными, как блохи, буковками, написал какие-нибудь нежные, чтобы у девчонок колени тряслись, слова. И когда мы, остальные, тоже мало-помалу перестали быть желторотыми недотепами, девушки часто перепархивали к нему и от нас, в том числе и от будущего капитана, тогда всего лишь ученика дантиста; и вообще всякими доступными им способами: высовыванием языка, змеиным шепотом, истериками — пытались покорить, очаровать именно его, хотя у него-то как раз не было никаких секретов, он просто радовался им, и, когда его рука лежала у них на плечах, им казалось, будто они достигли того, о чем мечтали. Девушки чувствовали себя с ним как дома, потому что и он был везде как дома, даже в пронизываемой сквозняками конюшне штрафной роты. «Это еще что такое? Бордель с фортепьяно?» — бесился капитан, когда увидел, как уютно расположился в конюшне Фреди.