Совок – 3
Шрифт:
Стас просто привез пьяного Гущина от его подъезда и составил на него протокол за мелкое хулиганство. После чего через дежурного судью определил Дмитрия на пять суток в спецприемник.
Глава 13
Утром, после совещания у Данилина, в своем кабинете я диктовал двум барышням жалобу. Вернее, две жалобы. В прокуратуру города, да еще на себя любимого. К процессу я подошел творчески и ни букв, ни креатива не жалел. Омрачало это действо лишь одно – упорное нежелание Зинаиды и Евдокии выполнять мои рекомендации. Добрые ко мне душой девицы
Примерно через час я держал в руках два облыжных навета. Написаны они были в разных стилях, но суть в них была одна. Такая, как я и диктовал. И эта суть клеймила следователя Октябрьского РОВД лейтенанта Корнеева со всей комсомольской беспощадностью. В жалобах гражданок Печенкиной и Котенёвой черным по белому излагалось, как вышепоименованный следователь, исходя из корыстных побуждений, разваливает уголовное дело в отношении злостного хулигана Вязовкина. Который, будучи пьяным и находясь в общежитии завода «Прогресс», мешал ночному отдыху советских трудящихся. Мешал злостно и с особой циничностью. С применением удушливых газов, испускание которых хулиган Вязовкин сопровождал грубой нецензурной бранью. Так же громко и не обращая внимания на замечания граждан.
Дело было сделано, но еще минут двадцать я был вынужден убить на повторное убеждение жалобщиц в необходимости данных обращений. Девушки все-равно ничего не поняли, но все же клятвенно меня заверили, что будут действовать, не выходя за рамки моих указаний. То есть, получив повестки из прокуратуры, придут сначала ко мне за инструкциями и только после этого проследуют в надзирающий орган. На том я с ними и распрощался.
После чего начал выносить постановление о заключении гражданина Вязовкина под стражу. Ни секунды при этом не сомневаясь, что районный прокурор в санкции мне откажет. Ну да и бог с ним! Не в Алёше дело, а в товарище Мухортове. В том самом, который пообещался меня с говном смешать. Н-да…
Отстучав постановление, я вложил его в корки уголовного дела и занялся действием, не терпящим отлагательства. Занялся я раскрытием краж и разбоев.
Подготовив на сегодня процедуру опознания и отправив повестки всем участникам на 15–00, я заказал доставку Вирясова из ИВС на 13–30.
Жестко заинструктированный мной опер Станислав с самого утра мониторил по телефону конвойную роту. Каждые полчаса он напоминал им, чтобы Вирясов был доставлен к следователю Корнееву не позднее указанного времени. В результате нудных камланий Гриненко, в час пятнадцать двое конвойных и Вирясов в наручниках, уже топтались в моем тупичке под дверью кабинета.
Привезенный Борисом из спецприемника младший Гущин, под его присмотром находился неподалеку в коридоре, бросая на Вирясова тревожные взгляды. Он тоже был в браслетах, что было в общем-то незаконно. Пригласив в кабинет старшего конвоя, я начал его обработку. Нужно было склонить его к должностному проступку. Минимально объяснив ему свой замысел и показав, насколько все продумано и технически подготовлено, я уговорил старшину помочь правосудию, немного нарушив при этом инструкцию. Две бутылки водки
В 13–35, запустив в кабинет фигурантов и двоих конвойных, мы начали спектакль. Я раздраженно выговаривал операм за плохую организацию доставки опознавателей и понятых. Опера вяло оправдывались. Старшина из конвоя вполне достоверно канючил, выговаривая, что теперь они опоздают на обед и, что проблемы следствия, это вовсе даже не проблемы конвоя. И что они сейчас увезут Вирясова назад в ИВС, а мне следует подавать новую заявку, но уже на другой день.
Вдобавок ко всему, зашедший в кабинет Олег Дубовицкий сообщил, что камера при дежурке переполнена мелкими хулиганами. И, что по этой причине наших жуликов туда не примут. Вирясов все это время, прислушиваясь к происходящей неразберихе, как и положено, стоял лицом к стене. Димитрия тоже уткнули носом в противоположную стену.
В результате недолгих препирательств, было решено, что, передав Вирясова на два часа под нашу ответственность, конвой отбывает на обед, после которого возвращается за своим клиентом. Громыхая сапогами, конвоиры вышли в коридор.
Еще минут через десять мы со Стасом и Борисом, кляня тяготы и лишения милицейской службы, вслух решили, что пока еще столовая полупустая, мы, до прихода опознающих тоже успеем быстро пообедать. А злодеев на полчаса растолкаем по чуланам. И, что, будучи в наручниках, да еще в надежном заточении, они никуда не денутся.
Сказано – сделано! Первым в один из чуланов запихнули, ворчавшего о милицейском произволе Вирясова. Во второй шкаф закрыли Гущина. Пока Гриненко запирал все замки и задвигал шпингалеты, я подошел к своему столу и, открыв тумбу, нажал нужные клавиши. Потом, вернувшись к узилищам, я внимательно осмотрел все запоры. Строго взглянув в вентиляционные дырки в дверках, через которые на меня зыркал Вирясов, я вышел в коридор и закрыл замок двери на два оборота. От двери мы потопали в сторону лестницы мимо подпирающих стену конвойных.
Обоих оперов я поставил у поворота в свой аппендицит, наказав не пропускать никого из главного коридора. Даже Дергачева, если он с какой-то радости сюда попрется. А сам на цыпочках прокрался назад к двери. Приложив ухо, я тщетно пытался услышать хоть что-то. Не было слышно вообще ничего. Ни шепота, ни попыток освободиться. Я уже начал уставать изображать любопытного суслика под веселыми взглядами конвоиров.
Даже не хотелось думать, какие обидные измышления и слухи вскоре поползут о придурковатом следователе Корнееве. Сначала по конвойной роте, а потом и по всему городскому УВД, которому она подчиняется.
Тяжела и неказиста жизнь советского юриста, с грустью думалось мне. Я уже начал думать о подставных жуликах, не как о постыдной игре в поддавки, а как о жизненно необходимом благе. Но тут за дверью послышалось невнятное бормотание.
Сначала с левой стороны от двери что-то тихо забубнил Митяй, иногда срываясь с полушепота на приглушенный полукрик. Далее ему отрывисто отвечал таким же тихим бормотанием Вирясов. Потом уже говорил только Вирясов. Процесс пошел. Подозреваемые активно общались не менее пятнадцати минут, затем затихли. Попыток освободиться я так и не услышал.