Созвездие для Шелл
Шрифт:
Как же меня злит даже само это слово. Я мрачно наблюдаю за Айденом, пока тот подходит к кровати и протягивает мне бутылку с водой. Я намеренно игнорирую его жест, при этом тяжело смотря телохранителю в глаза. Айден медлит несколько мгновений, а потом, не растерявшись, молча ставит бутылку на прикроватную тумбу.
Крепкий орешек.
Бросив попытку прожечь его взглядом, я наконец обращаю внимание на саму комнату. Рассматриваю огромный шкаф-купе у стены и рабочий стол, переходящий в целый комплекс для хранения и декора. По другую сторону от него прямо в нишу вмонтирован искусственный
С ума сойти. Одна эта комната едва ли не больше половины квартиры, в которой мы жили с мамой.
Блок. Это не те мысли, которые мне хотелось бы переваривать сейчас. Точно не сегодня.
Похоже, мне не удаётся скрыть тот живой интерес, с которым я изучаю комнату, так как Айден, вернувшись на исходную позицию у двери, наблюдает за мной с пристальным вниманием. Почему-то я испытываю необходимость оправдаться за проявление эмоций и бурчу:
– У меня никогда не было своей комнаты. Вот и всё.
От его молчания я ощущаю себя ещё более глупо, чем раньше. Вздохнув, я решаю задать хоть один вопрос, чтобы как-то сгладить ощущение неловкости и пополнить свои скудные знания о месте, в котором предстоит жить:
– А где живут работники, которых нанимает папа? Вас много?
– Весь штат охраны располагается в восточном крыле на первом этаже, – бесстрастно отвечает Айден. – В состав входит около десяти человек. Моя комната тоже там.
Лучше бы не спрашивала. С ума сойти… Десять человек. И это только состав охраны.
– У моего отца паранойя? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю обдумать вопрос.
Айден издаёт вздох, который отдалённо напоминает усмешку. А может, я сама стараюсь различить в его поведении хоть какие-то присущие человеку детали, чтобы его непроницаемость не так сильно нервировала меня.
– Насколько я знаю, Ваш отец полностью здоров. – Айден чуть склоняет голову вбок, наблюдая за мной. – А что касается Вас… могу я уточнить о сути Вашего заболевания?
Я тяжело вздыхаю. Аккуратно сажусь в кровати и перевожу взгляд на окно, не зная, стоит ли мне отвечать. С одной стороны, к чёрту давать о себе лишнюю информацию, но с другой… какая, в сущности, разница? Уж лучше я отвечу на такие вопросы сама, чем Айден будет беседовать об этом с моим отцом.
– Посттравматическое стрессовое расстройство, жёсткая психосоматика, какие-то проблемы с сосудами и шейным отделом. – Я говорю тихо, отстранённо, будто бы рассказываю о ком угодно, но не о себе. – Это то, что назвали врачи. Смешно, но никакие из их заключений даже болезнями не назвать, просто сборник из неопределённой симптоматики и нарушений. – Я в лёгком раздражении поджимаю губы, признав, насколько мне некомфортно говорить об этом. – Разве папа не говорил тебе?
– Говорил. Просто хотел услышать это от Вас и понять Ваше личное
– И как, понял? – холодно спрашиваю я.
– Вполне, – спокойно отзывается Айден. – Вы не слишком серьёзно относитесь к своему состоянию.
– Да потому что это не диагноз, а просто чёртово клеймо: смотрите, какая бедняжка, у неё по приколу пол-организма под откос пошло! – выпаливаю я громче, чем планировала.
Комната погружается в тишину. Кажется, Айден выдерживает эту паузу, чтобы дать мне успокоиться. Когда я беру себя в руки и медленно выдыхаю, телохранитель уточняет ещё более бесстрастным тоном:
– Ваши обмороки входят в симптоматику?
– Обращайся ко мне на «ты», – тихо вздыхаю я. – Ты и так старше меня. И да, обмороки… тоже оттуда. При стрессе, особенно при продолжительном, мне просто как будто перекрывает… кровь, воздух, не знаю, как будто всё сразу. Дерьмовое кровообращение, вот что они сказали. – Я горько усмехаюсь. – Для этого обтекаемого вывода им потребовалось три недели мучить меня в стационаре.
Я не знаю, почему вдруг из меня лезут эти откровения. Почему я выдаю слово за словом, вытягивая из себя эту титанически тяжёлую цепочку давно подавляемого отчаяния.
В комнате воцаряется неловкое молчание. Я жалею о том, как много рассказала незнакомому человеку, и ещё хуже то, что я совсем не понимаю его реакции на услышанное. Меня нервируют люди, которых невозможно прочесть, а Айден занимает среди них, пожалуй, первую позицию. Телохранитель остаётся всё так же непроницаем и закрыт, будто не живой вовсе. И вот эту ходячую мумию мне предстоит терпеть большую часть своего времени? Катастрофа.
Хорошо, что Айден не стал спрашивать о том, что было «до». ПТСР подразумевает конкретную причину, и я рада, что телохранитель не задаёт прямых вопросов на этот счёт. Не интересуется, как так получилось, что я оказалась в психиатрии. И с кем.
– Есть ли рекомендации после твоей выписки?
От его голоса я почему-то вздрагиваю, выныривая из своих мыслей.
– Ну, мне прописали массаж шейного отдела, – тихо фыркаю я. – Типичная отмазка, лишь бы написать что-то в графе «рекомендации».
– И как?
Я впадаю в лёгкий ступор от его вопроса.
– Я ходила… пару раз, – неуверенно отвечаю я. – Пока отец не забрал меня.
– Ясно.
Более многозначительный ответ трудно себе представить. Я опускаю голову, ощутив привычную волну стыда. Лучше бы я ничего не говорила. Вернуть бы время на пару минут назад…
От его внимательного, изучающего взгляда становится не по себе. Айден в молчании сканирует меня, а потом вдруг спрашивает:
– Почему ты стыдишься того, о чём рассказала?
Я резко поднимаю голову. Неужели меня так легко прочесть?
– Не знаю, – отвечаю я после долгого молчания. – Я никогда не умела принимать свои слабости. Всё это звучит как-то… глупо, что ли. Словно я просто требую внимания к себе.
Айден как-то неоднозначно покачивает головой. Из-за полного отсутствия эмоций на его лице трудно сказать, что это означает. После небольшой паузы он вдруг веско произносит: