Спаситель
Шрифт:
Глава 43
Голохватов с Рогаткиным обменялись быстрыми взглядами, и как полагается людям давно знакомым, сумели понять друг друга без слов. Дела так себе, – «прочитал» Рогаткин по взгляду товарища. Вижу, брат, да стало быть сработаем прежним порядком, – «говорил» ответный взгляд.
Голохватов с завистью наблюдал за четкими действиями ближних рынд боярина Безхвостьева. Это были не просто тупые мясники, а скорее многопрофильные помощники, способные если нужно и боем управлять и дощаник без топора сколотить и рану подорожником
Безо всяких дополнительных указаний, двое из них вошли в воеводские хоромы и велели выгнать всех вон. Другие двое распоряжались по части охраны вокруг. Безхвостьев вообще ничего не говорил. Только у парадной двери он остановился и помахивая керамической баклагой с колодезной водой тихо сказал какому-то пятидесятнику с широко расставленными преданными глазами: «воеводу ко мне», после чего обернулся и кивнул Голохватову с Рогаткиным – давайте за мной, дескать.
Через десять минут он главенствовал в просторной коморе на втором этаже, выполнявшей роль казенного воеводского кабинета. Рогаткин и Голохватов расположились на одинаковых голландских креслах, нелепо выглядевших на фоне голой стены из грубого теса и черной от гари изразцовой печки.
Безхвостьев стоял у окна, покручивал кольцо с изумрудом на мизинце. В коморе кроме них был только пятидесятник с лицом похожим на собачью морду. В дверях возник уездный воевода Пекшин, расчесанный по-купечески, с клочкообразной бородой и смышлёными мышиными глазами на привыкшем прятать излишний ум слегка помятом лице. Он в пояс поклонился ближнему царскому боярину и осведомился звать ли дьяка.
– Не надобе, проходи покамест один, – сказал ему Безхвостьев и кивнул своему пятидесятнику. Тот спокойно вразвалочку, придерживая рукой саблю, подошел к двери, выглянул, покрутил головой по сторонам, после чего неслышно вышел и тихо затворил за собой дверь.
Голохватов знал, что в соседних комнатах тоже люди Безхвостьева – любое подслушивание исключено. Он никому не доверял, даже воеводе и Голохватов не позавидовал сейчас его участи – если тот рискнет играть в пользу раскольщика, Безхвостьев мигом это вычислит и задушит его как удав.
Селенгинский воевода Пекшин водрузил на лицо простодушную полуулыбку раба, охваченного порывом умиления от лицезрения величественной особы. Голохватову показалось, что он слегка переигрывает, но в его положении это даже к лучшему.
– Ну, сказывай, воевода, кто надоумил тебя расположить в остроге татя и преступника веры расколщика Филиппку? – грозно вопросил Безхвостьев.
У воеводы слегка согнулись колени. Опять переигрывает, подумал Голохватов.
– Сице убо, Федор Ильич, при нем быти грамота от разрядного воеводы. – Робко произнес Пекшин, хотя по всему было видно, что он не растерялся.
– А годе вскружил он ему голову, охмурил, не подумал ли?! – не выдержал надувшийся от злости Рогаткин и закачал ногами, которые доставали до пола только носками.
Воевода на полусогнутых слегка повернулся к Коротышке.
–
Безхвостьев отпил воды из баклаги, не спуская глаз с воеводы.
– И еже писано в овой фигуре? – спросил он.
– Писано в ней, Федор Ильич, что Филипп Завадский – купец Красноярского уезда нарекаемый волею торговати с джунгарами казенным товаром уездным воеводой Мартемьяном Захаровичем…
Безхвостьев и Голохватов вдруг засмеялись, как две чайки-хохотуньи, да так одинаково, что Рогаткин и Пекшин с удивлением на них посмотрели.
– Тьфу ты черт! – сквозь смех сказал Безхвостьев, – А я-то грешным делом думал того жирного тартыгу давным-давно вздернули да скормили свиньям, а он боле гляжу в гору пошел – воеводствует ни даже тебе в Красноярске.
– Чаю, Федор Ильич, не без поспешествования [помощи] нашего деятельного истня [друга]. Спелись, чужеяды! А слухи убо давно броднят еже Мартемьянку того уж везли в кандалах в Томский гради на дознание, да на караульный обоз напали разбойники, стрельцов порубили, а после объявился он уже не приказчиком, а воеводою.
Безхвостьев вскинул брови и покачал головой.
– Не ведаю, господа, – осторожно вмешался Пекшин, – сами разумеете, мне такие домыслы не по чину, а в фигуре писан посем наказ выдавать красноярскому купцу по первому запросу – землю для торговых нужд, лошадей, брашна да работных людей. – Пекшин развел руки. – Коли вы свой вид имеете, расскажу все и людям моим накажу все молвить, еже бо ведают, обаче же яко нарушить волю княжескую – уж поймите…
– Ладно, – сказал Безхвостьев, – давай начистоту. Ты знаешь кто я?
Пекшин поклонился.
– Уж мне ли не ведать, Федор Ильич.
– Есть у этого змия тут свои люди?
Голохватов впился взглядом в Пекшина, понимая, что это первый проверочный вопрос боярина и, если воевода облажается – не сносить тому голову. Но Пекшин не облажался. Чуть склонив голову набок, он вымолвил осторожно:
– Чаю… есть.
– Ты их не знаешь?
– Овый человек… купец, он убо не дурак, батюшка, и зело богат, еже кольми я ни егда не видывал. Людей соблазнить ему несложно.
Безхвостьев беззвучно оскалился.
– А есть ли у тебя человек из служилых про кого руку на сердце положа пред Богом поклянешься, еже можешь ему доверять?
– Аз доверяю дьяку и подьячему по брашным делам Мандраилову, зане коегаждо с полжизни ведаю, а ежели вру, то голову мне, старому дураку – с плеч долой, ибо иного боле не надо и грош цена всей моей жизни.
Этот ответ очевидно понравился Безхвостьеву. Понравился он и Голохватову.
– Дьяк не подойдет, – задумчиво произнес боярин, – а с Мандраиловым своим собери нам встречу, да токмо еже бы ни одна живая душа о том не ведала! Уразумел?