Спасти Кремль
Шрифт:
Когда Александров вернулся, лицо его было мрачным, а глаза горели.
— Есть новости, — кратко сообщил он.
Услышав о том, что войска будут отступать без генерального сражения у стен Москвы, Луша только молча кивнула.
Потом спросила:
— Это вам тот офицер рассказал?
— Да, это — Шнейдер, адъютант главнокомандующего. Так что сведения точные, из первых рук. И вот ещё что. Он интересовался, нашёл ли ты, Раевский, свою сестру!
Раевский вытаращил глаза и захлопал длинными девчачьими
— Так он меня за Русю принял! А я удивляюсь, откуда он мою фамилию знает! Думаю — может ваш знакомый. Удалось ли мне до Москвы добраться, спрашивал. А я-то спросонья ничего не пойму…
— Он, стало быть, брата твоего знает. Вы, видно, похожи с братом-то?
Кадет лучезарно улыбнулся.
— Ещё бы. Мы же близнецы!
Тут настал черёд Александрова удивляться.
— Ты мне не говорил, — слегка обиженно протянул он.
— Да как-то к слову не пришлось, — отмахнулся Раевский. — Ну, сказал он вам ещё что-нибудь?
— Сказал. Брат твой на хорошем счету. А известен здесь, потому что сообщил в штаб армии важные сведения.
— Молодец, Руська! — взлетел вверх победно сжатый кулак кадета. — Но где же он теперь? — Кулак опустился. Кадет Раевский принялся нервно грызть его, сам того не замечая.
— Ну, адъютант, наверное, полагает, что он теперь в компании улана Александрова.
— Не смешно, — в голосе кадета послышались слёзы.
— Ты, Раевский, зря расстраиваешься, — рассудительно уговаривал его улан. — Вести о брате получил — это же хорошо! Значит жив, здоров. Герой, к тому же. Чего ещё желать?
— Я к нему хочу! — распустил губы кадет, явно собираясь зареветь, как девчонка.
— Смирно, кадет Раевский! Вы в армии, а не в институте благородных девиц!
Кадет всхлипнул, шмыгнул носом и быстро вытер рукавом глаза. Благо, в наступивших сумерках не заметно было, что они изрядно покраснели.
— Что у тебя адъютант спрашивал? Удалось ли тебе до Москвы добраться? Так? Стало быть, брат твой в Москву направлялся. Ну, не прав ли я?
Луша ещё раз шмыгнула носом и кивнула:
— Думаю, прав.
— Пойдём-ка ужинать, нас ждут уже. Поедим и спать. А утром… Утро, Раевский, вечера мудренее.
На Дорогомиловской заставе
Французы ждали. Вот-вот случится то, к чему они так давно стремились. Четырнадцатое сентября 1812 года — великий день. День триумфа. День славы.
Несколько часов простоял Наполеон со свитой и своими гвардейцами на Поклонной горе, куда к нему на поклон так и не явились эти русские. Столь долгое ожидание могло вывести из себя кого угодно. Однако у ног Наполеона лежал огромный, сказочно богатый город, и это воодушевляло. Его величество имел твёрдое намерение вступить в древнюю столицу России как можно более торжественно.
Теперь, остановившись на границе города, у Дорогомиловской заставы, император спешился, и снова ждал. Он ждал, что склонившая голову Москва, наконец, поднесёт ему, полководцу Великой армии, ключи от своих
Впрочем, ворот как таковых не было. И крепостной стены вокруг города тоже. Это удивляло французов. Но обычай есть обычай. Депутация отцов города должна явиться французскому императору, как уже не раз являлись к нему подобные депутации после одержанных побед в Милане, Вене, Берлине.
С серебряными ключами на бархатной подушечке. Можно на шёлковой. Или атласной. А ключи… Ключи — лучше золотые. Золото этому городу к лицу. Да! Золотые, как бесчисленные золотые купола этой азиатской столицы.
Московиты на коленях перед великим полководцем. Этому стоит посвятить внушительное живописное полотно. «Сдача Москвы». На заднем плане — озарённые ярким солнцем башни le Кremlin. Рослые гренадеры, великолепная свита, милосердный император. Преклонив колени, с мольбою о пощаде протягивают бояре ключи в знак повиновения, признавая величие, мощь и мудрость… Да, мощь и мудрость…
«Великолепная» свита, скисшая от длительного ожидания, внезапно выказала лёгкое оживление. Со стороны Москвы к заставе приближался всадник. Очередной гонец от Мюрата. Неаполитанский король уже неоднократно доносил из авангарда, что никого не встречает в городе.
На сей раз прискакал совсем мальчишка. Он неплохо держался в седле, несмотря на мундир лёгкого пехотинца. Впрочем, на голове его красовался настоящий гусарский кивер.
Это был Руслан Раевский собственной персоной. Уже несколько дней он двигался вместе с кавалерийским авангардом Мюрата.
Опередить французов на пути в Москву Руслан не успел, как ни старался. Когда мальчик на своём шоколадном коньке прискакал из Нары обратно на Смоленский большак, он оказался между основными частями Великой армии и её авангардом. Поспешив вперёд, он наткнулся на конницу Мюрата в Кубенском, занявшую это село после боя с отступившим арьергардом русского войска.
Французы сочли Русю за своего и приняли ласково. Так он и въехал в опустевшую Москву вместе с кавалерией Мюрата.
Сам Мюрат поразил Русю своим необычайным видом ещё в Кубенском. Высокий, с открытым смуглым лицом, с бакенбардами и локонами до плеч, он был в шапке с огромным белым султаном из страусовых перьев, в жёлтых сафьяновых ботинках и причудливом роскошном костюме, с ног до головы расшитом золотом. Даже стремена его турецкого седла были вызолочены.
Руся сразу понял, что перед ним человек незаурядный и храбрый. По крайней мере, в бою спрятаться за спины солдат в таком наряде было невозможно. Напротив.
Нельзя сказать, что сам Руся пришёл в восторг от столь затейливого костюма. Луша, наверное, была бы другого мнения. На то она и девчонка — им нравится всё такое, м-м-м… умопомрачительное.
Руслан же, глядя издали на Мюрата, почему-то вспоминал знакомого курятниковского петуха. Несмотря на это, он — видимо под влиянием местной моды — не счёл для себя зазорным разжиться гусарским кивером. Такая «шапка» была всем хороша, однако — великовата.