Спецкоманда №97

Нестеров Михаил Петрович

— Товарищ генерал...

— Молчать! — повысил голос Паршин, чем привлек внимание офицеров из службы охраны: они резко шагнули к шефу, запустив руки под пиджаки, но снова были остановлены повелительным жестом руки. — Не забывай, что это ты обделался. И вообще не зарывайся. Твоя беда в том, что ты забыл, с чего начал. Понял?

— Да, Александр Петрович. — Влад опустил глаза. — Мне подготовить план местности, где расположен тренировочный лагерь?

— Нет.

— Нет? — удивился Тульчинский.

— Кому положено, уже знают об этом. Мы скоординируем

наши действия вечером. Жди меня здесь же в восемь часов.

Полковник Артемов нервничал и с возрастающим беспокойством смотрел на специалиста из технического отдела.

— Ну что, Саша?

— Что за хрень! — ругался Остапенко. Он не мог зафиксировать беседу Паршина и Тульчинского. Звукозаписывающая аппаратура фиксировала лишь какие-то посторонние шумы, трескотню, словно чувствительная гиперболическая антенна была сковородкой, на которой жарились грибы, а такой же чувствительный микрофон — сковородником.

Опергруппа расположилась в квартире майора-пограничника. Окна выходили на мемориал. Расстояние нормальное для того, чтобы записать не то что голоса, но и отдельные шумы. И вот пожалуйста...

— В чем дело, Саня?

Остапенко покачал головой.

— У них в машине защита от прослушки, излучатель помех. Как пить дать. Глушит всю нашу аппаратуру.

— Черт возьми! — Артемов встревожился не на шутку. — А они смогут обнаружить нашу подслушку?

— Да вряд ли... «Жучки» — могут. И то с близкого расстояния.

Наготове стояла машина с мощным приемником — это на тот случай, если Паршин пригласит агента прокатиться вместе с ним. И вот, как выяснилось, даже этот вариант не срабатывал.

— Стоп, стоп! — Остапенко прижал наушники ладонями и сморщился от напряжения. «Жди меня здесь же в восемь часов», — сквозь шум помех разобрал он. Хоть что-то... — У них повторная встреча. Здесь же. В восемь часов, — в несколько приемов выговорил он, словно боялся забыть.

Артемов прикурил «Приму» и отошел от окна. Итак, подвел итог полковник, что мы имеем. Главного фигуранта — это хорошо. Но неизвестны его планы. Возможно, вечером удастся записать беседу Паршина и Влада: замаскировать «жучок» среди цветов. Хотя...

— Саня, а что, если поставить «жучок» у мемориала? — с надеждой спросил он.

— С такой аппаратурой, как у них, вычислят стопроцентно. — Техник покачал белокурой головой. — Парни из Федеральной службы охраны дело свое знают. Только мы прохлопали этот вариант. Будь я на вашем месте, рисковать бы не стал, Михал Васильич. У нас есть видеозапись, может, спецы по артикуляции что-нибудь выжмут.

— Может, и выжмут, — согласился полковник, машинально глянув на видеокамеру, высившуюся в середине комнаты на штативе. — Только времени уйдет много.

Какие инструкции получил Влад? — думал Артемов, глядя на агента из глубины комнаты. Брать ли его после встречи с генералом и колоть горячего? Или холодного — в «Аквариуме»? Везти его в Москву, не проронив ни слова. Михаилу Артемову необходимо было связаться с руководством, хотя он точно знал, что получит отмашку «доиграть пьесу до конца», выяснить дальнейшие планы Паршина и дать ему увязнуть. Ответ напрашивался сам собой: либо ликвидация оставшихся свидетелей, либо их запугивание. У каждого есть семьи, дети.

Артемов

был из тех, кто не поминал всуе «если бы да кабы». Иначе мог бы пожалеть о том, что на посвятил в свои планы Олега Колчина даже после того, как сделал ставку на Влада. Оба офицера согласно показаниям «чахоточного» чаще других общались с «экипажем-97». То есть два крепких подозреваемых. Один из которых хоть и занимал должность старшего инструктора, но мог влиять на принятие решений, касающихся комплектации экипажей, с точки зрения психолога, предварительно изучив характеристики бойцов на предмет пока что «черновой» психической совместимости.

* * *

Две машины развернулись, оставив в облаке пыли Тульчинского. Он смотрел не вслед удаляющимся машинам, а на букет ярко-алых гвоздик у подножия обелиска. Со стороны казалось, что этот ссутулившийся человек, оплакивая погибших, не может двинуться с места... Словно прикованный к мемориалу, он думал: мог ли Паршин договориться с руководством ГРУ о том, что берет проблему на себя, что тем не следует вмешиваться? А если хотят вмешаться, то им предстоит позаботиться по меньшей мере о трех свидетелях. В противном случае военных, ГРУ в частности, съест пресса, и что станет с руководством, останется лишь гадать. Ведь СМИ — самое грозное оружие, с ними выигрываются сражения, с их помощью низвергаются кабинеты министров, рушатся государственные системы; а что они делают с отдельными личностями, лучше не вспоминать. Да, размышлял Влад, Паршин мог пойти на такой шаг, причем резко, не глядя, кто стоит на пути: «Ты — начальник ГРУ, ты — директор ФСБ, а я — ваша совесть». До некоторой степени так и было, когда Паршин подчищал за спецслужбами дерьмо, лишь бы «не позорить страну и президента».

По большому счету Влад оставался спецназовцем и сейчас думал этими категориями: «Как долго ты сможешь продержаться, если кто-то не будет прикрывать тебе спину?» Сейчас его спину не прикрывал никто, а грудь была нараспашку для открытого удара. Как он и предполагал. Его поставили в заведомо проигрышную ситуацию, и выиграть он не мог по определению.

Слегка пожалел седьмой экипаж: его бойцам придется противостоять многоопытным спецам одной из бригад Паршина. Вздохнул по поводу своего товарища... Впрочем, Колчинсам напросился... не догадываясь, что давно стал жертвой. На него охотились две группы, а выжлятник — один. Выбора у Колчина не было.

Седьмой экипаж.

Группа сержанта Климова.

В голову пришли мысли, откровенно смутившие Влада: это противостояние двух боевых групп в непроходимых болотах. Похоже на лишнюю сцену в дешевом боевике. Но седьмому экипажу не обязательно вступать в бой с противником, бойцы «семерки» уже доказали, что способны выполнить любой приказ. Стоит отдать распоряжение, и они, бросив капитана в лагере, вернутся на базу. А в это время люди Паршина уберут капитана, оставшегося без связи и охраны. Влад мог передать приказ по радиостанции хоть из своей квартиры. Он знал частоту, позывной группы. Знал, когда центр мог выйти с бойцами на связь, а когда эфир был свободен от голосов радистов. К примеру, в обеденные часы никто и никогда не подойдет к радиостанции. Этот факт давно припал к истории.