Сплоченность

Ткачев Микола Гаврилович

— Вот старый пень! Своим же говорю, а не на улице, — обиженно проговорила мать и, вылив воду в кадушку, снова пошла к колодцу.

— А интересно бы посмотреть… как люди там дивятся, а? — взглянул старик на Андрея, лежавшего на постели у окна.

— Сходи, отец… Расскажешь потом… Только смотри, осторожно.

— Не бойся… В жандармерию не попаду… — ответил старик, надевая на себя кожух.

— Да и людям в глаза не бросайся… А то отгонишь от листовок, подумают, что шпионишь. Знают же, что сын — у тебя — полицейский.

— Знают… И как косо глядят. За что такое мученье?..

Старик вышел

из дому и направился вдоль переулка. Было рано, солнце только взошло, но вся Калиновка уже поднялась на ноги. На улицах, — как никогда в такой ранний час, было оживленно. Люди куда-то озабоченно спешили. Старый Перепечкин шел и видел на телеграфных столбах, на стенах некоторых домов белые бумажки. Возле них по одному останавливались пешеходы, оглядываясь по сторонам, читали листовки и быстро шли дальше. Ему стало смешно, когда, выйдя на центральную площадь, он заметил невдалеке от газетной витрины постового полицейского. Полицейский стоял в самом центре площади, шагах в пятидесяти от витрины, возле которой толпилась группа людей. Закутанный в тулуп, с высоко поднятым воротником, он топтался на месте, поглядывая вокруг, и, видимо, думал, что исключительно добросовестно несет свою службу. «Как бы ты подскочил, собачий сын, — поглядывая на постового, думал старый Перепечкин, — если бы знал, что вывешено там, в витрине… что не газетку фашистскую так внимательно читают люди, а партизанские листовки».

Старик уже был возле витрины, когда увидел, что люди стали расходиться в разные стороны. Двое из них даже не ответили на его приветствие, — а были давними знакомыми, лет десять работали вместе в бондарной артели. «Боятся… — подумал старик. — Эх, люди, знали бы вы, каков мой сын… Чуждаетесь, а мне так хочется быть с вами, послушать, молча порадоваться вместе».

Погруженный в свои думы, он шел и шел, пока не поравнялся с конторой «Восток». В переулке было очень людно. На двери конторы висел замок. Очереди, в которую обычно покупатели становились часа за два до открытия конторы, теперь не было. Да и не удивительно. О соли ли думать, если неподалеку на заборе — партизанские листовки. Возле этих листовок сейчас толпились люди. «Опять отгоню, если подойду, — подумал старый Перепечкин. — Хотя здесь народ в основном из деревень…». Некоторое время он стоял в раздумье, потом решительно подошел к толпе и смешался с ней.

На заборе были наклеены две листовки. Каждый тянулся к ним, чтобы увидеть, прочитать. Одна женщина даже пощупала их рукой, словно не веря тому, что видит.

Текст листовок, напечатанный на тетрадочной, в клетку, бумаге, ничем не выделялся, зато заглавные буквы бросались в глаза.

— «Удар по группе немецко-фашистских войск в районе Владикавказа (город Орджоникидзе)», — громко читал кто-то заголовок первой листовки, висевшей слева.

— «Успешное наступление наших войск в районе Сталинграда», — читали справа заголовок второй листовки.

Казалось, свежий ветер подул по площадям и улицам скованного оккупацией города! Словно чистый воздух дохнул в измученные, полные горя людские души! Женщина, которая никак не могла протиснуться ближе к забору, не выдержала:

— Читайте, чтоб все слышали! Не бойтесь!

Старый Перепечкин услышал, как в ответ на просьбу женщины от забора донесся звонкий

юношеский голос. Подтягиваясь на цыпочках к листовкам, юноша старался читать как можно громче. Охваченный радостью, он по ходу чтения вставлял восторженные замечания.

— «Многодневные бои на подступах к Владикавказу закончились поражением фашистов!» — восклицал юноша и, быстрым движением руки сдвинув со лба на затылок свою непослушную шапку-ушанку, от себя добавлял: — Вот оно, начинается!

Затаив дыхание, люди слушали. В листовке назывались разгромленные и потрепанные вражеские дивизии, полки и батальоны, сообщалось количество убитых и раненых гитлеровских солдат и офицеров, перечислялись трофеи.

— «Смерть фашистским захватчикам!» — закончил юноша читать первую листовку.

Людям хотелось подумать, поговорить, поделиться радостью, но юноша горячо и вдохновенно стал читать вторую листовку, и все продолжали жадно ловить каждое его слово. Старый Перепечкин слушал и задумчиво смотрел куда-то вперед, поверх людских голов. Мысленно он переносился за тысячу километров на восток, на широкую Волгу-реку, на закопченные пороховым дымом кварталы Сталинграда.

— Наши идут! — закончив читать, воскликнул юноша. — Фашисты драпают цурюк!

Он хотел еще что-то крикнуть, но, взглянув в сторону торговой конторы, неожиданно нырнул в толпу.

— Комендант! — послышался голос.

По переулку шел Рауберман, а следом за ним — солдат. Все разбежались в разные стороны. В переулке уже никого не было, когда Рауберман, остановившись перед листовками, понял, почему здесь толпились люди. Он задрожал от ярости. Подумать только, какие сюрпризы подстерегают его по дороге от дома к комендатуре! Выхватив из кармана свисток, он громко и протяжно засвистел.

На его сигнал стали сбегаться солдаты и полицейские. Вытянувшись в струнку, они стояли перед ним, а он, не в силах остановиться, все свистел и свистел, словно хотел, чтоб его тревожный сигнал долетел до ушей самого фюрера. Он перестал свистеть только тогда, когда увидел перед собой начальника жандармерии Гольца.

— Опять сюрпризы! — набросился он на растерянного Гольца. — Когда же вы наведете порядок? Когда — спрашиваю я вас?! Вы видите это? — ткнул он кулаком в листовки.

Гольц покосился на забор и ответил так спокойно, славно ни крик коменданта, ни эти партизанские листовки не произвели на него никакого впечатления:

— Их полно по всему городу. Я приказал провести облавы. Преступники будут пойманы и наказаны.

— Очередное обещание?! А завтра опять будет то же? — злобно уставился Рауберман на Гольца. — Молчите?..

Рауберман решительно зашагал к комендатуре. Вслед ему смотрели десятки глаз. С Зареченской улицы смотрел и Карп Перепечкин.

— Ну и дела! Нахохочется Андрей, когда расскажу ему об этом, — прошептал старик и пошел домой.

9

…И снова дорога бежит вдаль по заснеженным полям, скрипит и посвистывает под полозьями санок. После короткого отдыха в деревне лошади стремглав несутся вперед, жадно хватают заиндевевшими ноздрями морозный воздух, греются на бегу. Луна — неотступная спутница — то кружится в вершинах деревьев, то летит по темно-синему звездному небу.