Сплоченность
Шрифт:
— Ранен? — встревожился Камлюк. — Тяжело?
— Ранен в ногу. Легко. Но около месяца придется пролежать…
— Да-а… Где же он?
— В лагере. Отправили их сразу, без остановки… Ну, а у вас как дела? Виделись с Андреем?
— Все в порядке. Расчеты будущего боя сделаны. Теперь скорей в лагерь. Надо собраться, план налета уточнить… Ну, а потом… потом, как Маяковский сказал: «Ваше слово, товарищ маузер», — оживленно проговорил Камлюк и, поздоровавшись с Гарнаком, подошедшим к ним, опять повернулся к Струшне. — Коней поите — видно, отдыхали здесь?
— Да, сделали небольшой привал. И вам не мешало бы немного обогреться.
— Согрелись, ты сам
— А ты, Борис, давай ко мне, — предложил Гарнак, — вам тесно будет со Струшней.
— Да уж придется пересесть… Не стоит рисковать жизнью — Пилип Гордеевич еще задавить может, — засмеялся Злобич и пошел вслед за Гарнаком к саням, в передке которых, держа натянутые вожжи, стоял на коленях Сандро Турабелидзе.
Они сели и, пропустив вперед сначала головных дозорных, а потом сани с Камлюком и Струшней, тронулись с места. Сандро отпустил вожжи, и лошадь, храпевшая до этого от нетерпения, побежала быстрой рысью.
Некоторое время ехали молча. Потом Гарнак, тронув за плечо Турабелидзе, попросил:
— Расскажи-ка, Сандро, о своем бугровском происшествии. Что это у тебя получилось со стариком? Чего ты шумел? — и, взглянув на Злобича, шутливо продолжал: — Знаешь, Борис, наш Сандро чуть не набедокурил в Буграх. Пошел с хлопцами греться в одну хату, а я на улице с разведчиками задержался. Стою, даю указания и вдруг слышу — кричит мой Сандро, ругается. Что это, думаю, с ним, чего разбушевался? Может, помощь нужна. Только подбежал к хате, а он сам выскакивает на улицу, кричит, плюется! Стал было мне рассказывать, что с ним случилось, да в это время вы как раз появились на выгоне, помешали… — Гарнак снова тронул Сандро за плечо. — Расскажи-ка, чего ты разбушевался там?
Сандро повернулся к Гарнаку и Злобичу и, слегка улыбаясь, ответил:
— Встретился с одним старым знакомым, ну и вскипел, схватился с ним.
— С кем же это? — полюбопытствовал Злобич.
— Я вам как-то рассказывал о нем… Из плена вместе пробирались.
— А-а… Значит, ты с Никодимом Космачом схватился?
— Да… Я и фамилию его уже забыл. Давно было…
— А разве после того ты не встречался с ним?
— Представьте — не встречался, хоть десятки раз приходилось бывать в Буграх. И вот сегодня захожу с ребятами в хату, смотрю — сидит за столом бородач, а перед ним полная сковорода сала жареного и миска картошки отварной. Сидит он, макает картошку в жир и жрет… Смотрю я на его щербатый рот, на бородавку под левым глазом и думаю — он. Потом спрашиваю: «Ну как живешь — не тужишь?» А он аж подскочил, залепетал, что, мол, сначала не узнал меня… Ну и хитрый! — Сандро немного помолчал, получше уселся на передке саней и продолжал: — Стал он ходить, вокруг нас, как сват вокруг невесты. За стол приглашает, жену в кладовую за самогоном послал, про Сталинград, про партизан стал заговаривать…
— Это еще терпеть можно. Что же тебя взорвало?
— Позорные слова он говорил. Спрашиваю его, когда он к партизанам присоединится, воевать, значит, а он мне: «Сначала надо сарай как-нибудь достроить». Ну не тупица ли, не шкурник ли? Разошелся я и давай его словами рубить вдоль и поперек. Ну и дал я ему!..
— И от выпивки отказался? — захохотал Злобич.
— Гори он на медленном огне со своей сивухой!.. С другим человеком я бы выпил, а с ним разве можно? Возненавидел его поганую собственническую душу. Даже греться
— Ну, коль так, не беда, не могу упрекнуть, — сказал Гарнак. — Такого типа не грех выругать!
Пока разговаривали, миновали поле и въехали в лес. Здесь, в затишье между деревьями, дорога почти совсем не заметена снегом. Выглаженная полозьями саней, она ярко поблескивала перед глазами, буро-рыжеватой лентой бежала в глубь леса.
Днем и ночью на этой дороге можно было видеть пеших и конных людей: это партизаны отрядов, действующих на Калиновщине, это связные из соседних районов и областного подпольного центра. Здесь пролегает путь в глухую лесную деревню Смолянку, где при бригаде Гарнака базируется штаб соединения.
По сосновому бору, огромному и густому, вьется знакомая дорога. В лесной чаще царит вечный мрак и тишина. И если бы не редкие брызги солнечных лучей, которые пробиваются сквозь темно-синие вершины деревьев, если бы не одиночные крики каких-то птиц, можно было бы подумать, что день еще не начинался.
Около пяти километров ехали в этом лесном полумраке. Наконец между деревьями замелькали просветы, а потом открылась знакомая поляна, на которой стояли хаты Смолянки. Невдалеке, вправо от деревни, на ровной и гладкой площадке — партизанском аэродроме — виднелось десятка три людей, несколько подвод и множество ящиков и мешков на снегу. Люди переносили грузы и складывали на подводы.
— И сегодня был самолет! — восторженно проговорил Гарнак, поглядывая на аэродром. — Третью ночь подряд. Сколько оружия нам присылают!
— И в какое время! — подхватил Злобич. — Когда все внимание, все силы брошены на Сталинград…
— Значит, — разрешите вмешаться в вашу беседу, товарищи командиры, — значит, склады у нашей родины ничего себе! — приподнято сказал Сандро и, взглянув вперед, на опушку леса, порывисто вскочил на ноги. — Смотрите, что там делается!..
— Где?
— В нашем лагере и в Смолянке! Смотрите!
Злобич и Гарнак тоже вскочили на ноги. Держась за спинку санок, они внимательно всматривались вперед. Действительно в партизанском лагере происходило что-то необычное. Люди толпились возле своих землянок, бросали вверх шапки, обнимались. Такое же возбуждение царило и на улицах Смолянки, где население деревни и партизаны перемешались в одной бурливой, неспокойной толпе.
Теперь за тем, что происходит в лагере и в деревне, наблюдали не только Злобич, Гарнак и Сандро, а и все, кто был в колонне. Партизаны стояли в санях, ехали рысью, держась кто за спинки санок, а кто друг за друга. Никто в колонне не знал, почему такое оживление в лагере и в деревне, но каждый догадывался, какая долгожданная весть могла так всколыхнуть людей.
Лошади стремительно приближались к лагерю. Над поляной стоял шум и гул. Два крылатых слова звучали над людской толпой:
— Сталинград!.. Победа!..
12
Заседание бюро райкома затягивалось. Камлюк рассчитывал, что оно продлится минут пятьдесят, не больше, а прошло уже часа полтора. В землянке было страшно дымно, окурки не помещались в «пепельнице» — банке из-под консервов. Дым плавал над столом, над головами людей, вокруг лампы, прикрепленной к стене. Хотелось открыть форточку, но этого нельзя было делать: ни одно слово не должно вылететь из землянки.