Сплоченность

Ткачев Микола Гаврилович

— Запустел двор, обезлюдел, — сказал Камлюк.

— Да… — ответил Злобич, сдерживая легкий вздох. — Вот уже больше года прошло, как он осиротел. Мать иногда навещает его и все рвется переселиться назад из Бугров.

— Не стоит торопиться, там спокойней.

Сани повернули в переулок, к пустующим помещениям бывших колхозных ферм. Камлюк и Злобич на ходу соскочили с саней и пошли ко двору Яроцких.

— Открывай, Борис, — сказал Камлюк, когда они остановились у ворот. — Ты ведь здесь, как хозяин.

— Сейчас.

Когда-то Борис знал секрет,

как с улицы отпирать эти ворота. И теперь он немедля просунул руку в отверстие. Пальцами нащупал щеколду, отодвинул ее, затем отбросил кол-подпорку. И сразу ветер с огромной силой рванул ворота, ударил ими о стену клети. Борис услышал, как скрипнула в сенях дверь.

— Кто это тут хозяйничает? — послышался голос с крыльца.

— Свои, дядька Макар.

— А-а… Чего же это ты ворота ломаешь? — пошутил старик, протягивая руку Борису. — Почему так поздно? Андрей заждался… — и, увидев Камлюка, заспешил к нему. — Кузьма Михайлович, в хату, в хату скорей. Поди ведь, замерз.

— Еще бы не замерзнуть. Такая холодина, — вмешалась в разговор Надя, которая вслед за отцом выбежала во двор.

Все пошли к крыльцу, но вдруг остановились, подняли головы: с запада, со стороны Калиновки, послышалась сильная стрельба. Камлюк и Злобич, как по команде, взглянули на свои ручные часы, одновременно проговорили:

— Как раз…

Стрельба была сильной; казалось, она ведется где-то совсем недалеко. В морозном воздухе гудело, грохотало от треска автоматных и пулеметных очередей, от частых разрывов мин.

Все минут десять стояли во дворе, прислушиваясь к стрельбе.

— Пусть будет тебе, Пилип, удача! — глядя на запад, тихонько промолвил Камлюк и первым пошел к крыльцу.

10

Камлюк и Злобич заперлись в задней половине хаты и больше двух часов беседовали с Андреем Перепечкиным. Для партизан, по очереди карауливших на улице, да и для всех тех, кто не спал в передней половине хаты, это время показалось вечностью.

— И о чем столько разговаривать? — поглядывая на потемневший циферблат ходиков, беспокоился Макар.

— Наверно, есть о чем. Кузьма Михайлович зря не будет задерживаться, — ответила Надя, штопая рукавицы Бориса.

— Правильно, — поддержал ее Сенька Гудкевич, только что вернувшийся с поста. — Пустых разговоров он не любит. Вы, дядька Макар, видимо, плохо знаете его.

— Как это — плохо? — сварливо запротестовал старик, разглаживая свою пышную бороду. — Если хочешь знать, я помню его вот таким… вот… — протянул он ладонь низко над полом. — И его отца-покойника, пусть будет ему пухом земля, знал. Были добрыми знакомыми. Бывало, когда ездил на ярмарку в Калиновку, обязательно к нему на постой заезжал. Увидит Михайло — от радости не знает, в какой угол меня посадить. Чарку достанет, примет по чести. Вот какой был человек. И сын у него такой же приветливый. На моих глазах вырос человек… А вы говорите — не знаю!..

Неизвестно, как долго ворчал бы дядька Макар, если бы вдруг не скрипнула дверь и на пороге не

показался Камлюк. Все утихли, ожидая, что он сейчас начнет укорять их за поднятый шум. Но Камлюк обвел всех спокойным взглядом своих прищуренных глаз и сказал:

— Ну, вот и закончили. — Он посмотрел на старика, усмехнулся и добавил: — Дайте им, дайте как следует, дядька Макар!

Вскоре партизаны покинули деревню. Первым выехал Андрей Перепечкин, он торопился к утру попасть к своему другу в Подкалиновку, откуда этой ночью незаметно приехал в Ниву.

Прощаясь с Надей, Борис сказал:

— В ближайшие дни никуда не отлучайся. Будешь очень нужна.

11

Под утро погода установилась. Ветер не гонял больше по земле снежные тучи, он словно притаился где-то за лесами и пригорками, собирая силы для очередной атаки. Только изредка, наскоками, он подымал на гребнях сугробов пушистый снег и бил в лица тугим морозным крылом. Когда из-за леса показался желто-красный диск солнца, погода совсем установилась, но мороз как будто покрепчал.

На выгоне деревни Бугры партизаны один за другим соскакивали с саней и, подгоняя лошадей, бежали за ними, согреваясь на ходу.

— Какой холодище! — сказал Камлюк, растирая ладонью свое посиневшее лицо. — Проворонь — без носа останешься. И шуба не поможет! А ну, давай наперегонки — сразу согреемся. Лови! — весело крикнул он, слегка ударив Злобича по плечу.

Разгребая валенками рассыпчатый легкий снег, он ловко обогнул сани и побежал по дороге. Он проваливался в сугробы, но сразу же, охая и хохоча, выскакивал из них. Его веселое настроение передалось всем: и тем, кто бежал за санями, и тем, кто в них сидел. Партизаны с любопытством следили за этим состязанием. Некоторые кричали Злобичу:

— Давай, Борис, давай!

— Не подведи молодежь!

Но вот Камлюк добежал до крайней хаты Бугров и остановился. Выдохнув клуб пара, он взглянул на подбежавшего Злобича и громко проговорил:

— Согрелся!.. Хватит!.. Да и люди вон у колодца. Увидят — еще подумают, что Камлюк от фашистов убегает.

Люди, поившие у колодца лошадей, заметили его со Злобичем. Высокий мужчина, откинув с головы брезентовый башлык, весело крикнул:

— Победителю по бегу — ура!

— Да это же Пилип! — обрадовался Камлюк.

— Все бодрые. Видно, возвращаются с успехом, — сказал Злобич.

Камлюк встретил Струшню радостно, словно давно не видел его. Протягивая вперед руки, он еще издали спросил:

— Ну как, Пилип? С чем поздравлять?

— С полной победой, Кузьма. Был в Заречье гарнизон — и нет гарнизона. Тяжело было, измучились ужасно, но зато дело сделали. Накрыли гитлеровцев, как сонных куропаток, — никто не убежал! Сожгли казарму, взорвали мост. На прощание дали несколько пулеметных очередей по Калиновке — и айда назад… Сведения Андрея исключительные. С ними — как с компасом… — Струшня вдруг помрачнел, насупил густые заиндевевшие брови. — Есть жертвы. Четверо раненых. Новиков…