СССР
Шрифт:
Рычев, решив, что все сказал, легонько затыкал пальцами по столу, поймал недоуменные взгляды и милосердно пояснил:
– Ну, Клеопатра, египетская царица. Она, если помните, разными способами пыталась омолодиться, в том числе переливала себе кровь от юных невольниц. Не помогло.
– Джордж Ромеро представляет Брэма Стокера, – непонятно сказал Баранов, а Егоршев, подумав, усугубил:
– Тогда уж, скорее, Богданов-Малиновский.
Он огляделся в поисках поддержки и сообразил, что объясниться жизненно необходимо.
– Был такой пламенный революционер и создатель института
Егоршев помолчал и добавил – в порядке добивания:
– Он еще писатель-фантаст был, написал роман «Красная звезда». Про светлое будущее.
Пауза затянулась – каждый думал, хочется верить, о своем.
Егоршев подытожил, усмехнувшись:
– То есть кремлевские кураторы пытаются со своей партией сделать то же самое, что Малиновский: оживить труп свежей кровью.
– А не то, что мы все пытались то же самое сделать? – поинтересовалась Даша.
На нее посмотрели осуждающе, а Рычев мягко сказал:
– Дарья Вадимовна, в некоторых домах не принято говорить о веревке.
Нависшую паузу громко порвал Баранов:
– Как обидно все-таки. Так все просрать из-за какой-то дырки.
Рычев, тихо свирепея, заметил:
– Эта дырка позволила нам из тупика без крови выскочить, вывести из-под удара толпу народа и минимум одного человека спасти.
– Кого это?
Я быстро посмотрел на Рычева, но он, к счастью, завелся не настолько, чтобы раньше времени светить карты:
– Меня, например. Мне уголовка светила, а теперь я веселый и неприкасаемый. Ура. Все, ребят, пошли, народ ждет.
Я дождался, пока все выйдут из зала, отсигналил Баранову, чтобы не ждал, и подошел к Рычеву. Он сказал, неторопливо надевая куртку:
– Не волнуйся, Алик, на митинге обойдемся без острой критики. Только вперед, и только все вместе. Пусть хотя бы первое время думают, что ни в чем не виноваты, – и катятся по новым местам с чистой совестью.
– Мелкие обыватели и мещане, – подсказал я.
– Шаришь. Детишек вот только жалко – трудно им в обычных школах придется. Ладно, зато они с малых лет узнали, как можно жить.
– И теперь с этим знанием будут жить так, как нельзя.
– Зато у них будет выбор, которого у нас не было.
– Выбор есть у всех и всегда, – вежливо сказал я.
– Жалко, что мы с тобой этого не замечаем. На самом деле, Алик, ты прав. Ничего совсем страшного не произошло. Ну, перетащили фабрику с разными железками на тысячу верст в сторону – вместе с людьми. Ну, покинули складку местности, в которой пять лет копошились. Россия – огромная страна, что ей несколько тыщ га. Это совсем не повод корячиться, жертвовать всем, семью чужим людям отдавать, жизнь себе урезать кусочками... Вот ты чувствуешь, что Союз у тебя жизнь откусывал?
Я пошевелил пальцами на ноге, народный изранник, и сказал:
– Ну, если бы сказал, что не чувствую, соврал бы. Только ведь, Мак Саныч, а что у нас жизнь не отнимает? Решительно все. И что мы, слабее от этого?
– Ницшеанствуешь все. Ладно, в твоем возрасте и это нормально, и потери как науку воспринимать тоже нормально. А мне учиться
– Учиться никогда не поздно,– назидательно сказал я.
– Давай без глума, – попросил Рычев. – И все-таки я, наверное, слишком злой или слишком старый. Я им никогда сдачу не прощу. Ты думаешь, если бы все были готовы биться, я бы сдался? Я бы сдох. Ради них, веришь? – не ради себя. Но ведь без файды. Им зарплата нужна, отдельная квартира и литр водки каждый день.
Я сказал:
– Нормальное желание.
– Была ведь мечта сделать это ненормальным.
– Мак Саныч, такого рода эксперименты даже в Шумере и Египте провалом кончались, а там гораздо большим временем экспериментаторы располагали.
– Сравнил тоже.
– За последние сорок тысяч лет человек не очень сильно изменился. Особенно в части базовых желаний.
– Ну слушай, ерунда это. Он за последние полста лет изменился – иначе чего бы мы все это затевали? Ты плечами не пожимай, просто подумай: неужели твои ребята – ну, школьники, я имею в виду – к таким же желаниям придут?
Я послушно подумал и поднял руки вверх:
– Победили.
– Хоть здесь, – удовлетворенно сказал Рычев. – Ладно, рассказывай, как ты на митинге выступать будешь и что тебя в этом смущает.
Я присел на столешницу и объяснил:
– Меня, Мак Саныч, смущает, что я не буду выступать на митинге, потому что не пойду на него вообще.
Рычев поднял брови.
– Новость. Почему?
– Я не уезжаю.
– В смысле?
– В прямом. Я остаюсь в Союзе, потому что считаю это правильным лично для себя и для моей семьи. При этом я не считаю правильным трубить об этом. Чего народ с панталыку... Пускай едут.
– Так, – сказал Рычев и сел. – А зачем остаешься?
– Ну, во-первых, это красиво, – напомнил я.
Мы посмеялись.
– Не, в самом деле, здесь красиво, воздух правильный, ребенку лучше. Спортзал есть, опять же. Автономного режима у обоих зданий года на три хватит, а провал, я так понимаю, досюда, – я топнул здоровой ногой, – до весны точно не дойдет. Времени хватит, чтобы придумать чего-нибудь интересное. Может, прекрасный новый мир не только на слезинке замученного ребенка нельзя построить, но и на костях замоченных упырков. Может, прекрасный новый мир, без которого невозможно дышать, не равен потребительскому раю. Может, прекрасный новый мир строится только на смехе счастливого и умного ребенка – и мы на полпути к этой умной радости. Может, не все проклятые места прокляты навсегда. Может, совет да любовь не забываются и возвращают к себе. Поищем, короче.
– Поищем?
– Ну, Славка остается, Егоршев, Паршев, еще несколько... Семнадцать человек уж точно наберем.
– Даша, – спросил Рычев понимающе.
– Хочется верить, что нет, но тут все зависит от пары факторов. Посмотрим, короче. Ну вот, в общем, что сказать хотел.
Рычев помолчал, глядя в стол, потом сказал:
– Да, это красиво. Только я ведь мудак получаюсь, раз не остаюсь с вами.
– Да фигня. На вашем месте я бы вообще в какую-нибудь Исландию свалил и лет пять сползанием ледников любовался. Или вице-премьером каким-нибудь стал бы. Приглашали ведь, признайтесь?