СССР, Идиатуллин Шамиль

СССР

на обложку

Идиатуллин Шамиль

Шрифт:

– Так мы и выполняем.

– Я на всякий случай повторю попунктно: выплата сбережений и задолженностей всем сотрудникам Союза: тем, кто уходит, – за вычетом затрат по переезду, тем, кто остается на ваших производствах, – в полном объеме. Это раз.

– Это не раз, это три десятка лямов, за которые еще со всех нас спросят.

– Никто не спросит – вы десятку экспортом за месяц закроете. Полный уголовный и административный иммунитет всем нашим сотрудникам по состоянию

на сегодняшний день, и пусть каждый сам выбирает чего хочет и куда пойдет – это два.

– И за это с нас спросят.

– Не о чем спрашивать. И ведь это всё, остальное подпункты.

– Которые не так существенны.

– Миш, ты говорил, у тебя чувства юмора нет. Вот пусть его и не будет – допустим, до конца этой беседы. Ты не ответил, когда он выходит.

– Вот дался он вам.

– Мы своих не бросаем.

– Ой ли. И вообще, чего это он своим стал? Я недавно совсем про другое отношение слышал. С драками, погонями и объявлениями вне закона.

– Когда он выходит?

– На этой неделе он выходит. Дело закрываем за отсутствием, прокурорам фотки дырки покажем, чтобы убедились, что ловить совсем нечего, и пускай гуляет.

– Но прежде...

– Но прежде устроим сеанс связи вашим красавцам. Ей-богу, я абсолютно не понимаю, чего ради вы меня экзаменуете и чего ради мы должны для вас что-то делать, да еще и отчитываться. Моя бы воля...

– Росла бы из меня березка?

– О господи. Нет. Но рукавицы шить вы бы научились. Это ж подумать только – разбазарить несколько процентов ВВП, бюджет целого субъекта федерации, я бы сказал, поставить под угрозу государственную стабильность, затеять парламентский переворот, развратить целый отряд не последних чиновников и без счета рядовых граждан, наконец, оставить в центре страны дырку размером с Садовое кольцо – пришли, нагадили, ушли, красота – и свалить на почетную пенсию.

– Завидно, да? Миша, а что ты будешь делать, если я сейчас резко передумаю уходить на пенсию, приму приглашение, с которого началась наша беседа, встречусь, покаюсь и соглашусь вступить в новую должность? Или даже не соглашусь, только покаюсь и перескажу эти твои слова? Что ты будешь делать, родной?

– Вы меня не пугайте, я, когда испуганный, очень неприятный делаюсь.

– Знакомые слова. Вот чтобы все мы оставались спокойными и приятными, Миша, пожалуйста, исполните ваши обещания. И пацанов моих, пожалуйста, не трогайте.

– А что будет, если тронем?

– Во-первых, все узнают, что вы не держите слово.

– Ах, мы этого не переживем.

– Ну да. А во-вторых, я еще что-нибудь

придумаю.

– Это тоже угроза как бы?

– Нет, обещание. Торжественное. Не трогайте, короче. Это, в конце концов, и в ваших интересах. Вы нас пять лет не трогали – ну, почти, будем считать, – и получили три новеньких отрасли экономики, из которых за несколько лет половина ВВП вырастет, не говоря уж о престиже страны и ее роли на мировых несырьевых рынках, в которые вы так рветесь. Кабы не трогали дальше, может, мы бы сейчас с тобой в антигравитационном корабле общались бы.

– Непосредственно в шестой палате.

– Это уж каждый сам выбирает. Не смогли вы удержаться – но теперь чего жалеть. Но вдруг сейчас удержитесь. И вдруг через пяток лет результат получите. Антигравитацию. Лекарства от рака, СПИДа и насморка. Выгодную и невредную утилизацию мусора. Жилкомхоз человеческий. Залатанную дырку посреди страны. Я ничего не обещаю и даже ничего не знаю. Но вдруг.

– Эх, Максим Саныч. Знаете анекдот: такой большой, а в сказки верит?

– Мы рождены. И сказка стала былью.

– Пылью.

– Это уже не у нас. У нас, скорее, быльем поросло.

– Я иногда вас совсем не понимаю. Ладно, боссу, значит, что передать?

– Скажи, я сам позвоню.

– Когда?

– Когда пойму, что нужен.

– Вы и сейчас нужны, считается.

– Не считается. По-настоящему когда потребуюсь – позвоню.

– Он номер сменил.

– А у меня и вовсе номера нет. Пусть совсеть нормально включит.