СССР
Шрифт:
Предвкусив нарастало.
Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в делах.
– А чего тебе на конечной надо? – крикнул водитель. – Там же тупик, дороги нет и ближайшая заимка через двадцать кэмэ.
– Через двадцать два, – громко поправил Сергей.
– Туда, что ли? – удивился шофер. – На таких лыжах не пройдешь, хантские нужны,
– Посмотрим.
– Союз закрыт, туристов не пускают. Там вообще отморозки остались, охрана на психе, чуть что – стреляют. Эвакуаторы, бляха. Не пристрелят, так выгонят – куда денешься-то? Сегодня рейсов больше нет. Замерзнешь, и привет.
– Воронье нам не выклюет глаз из глазниц.
– Чего? – не понял водитель.
– Потому что не водится здесь воронья, – объяснил Сергей.
– А, – сказал водитель и решил больше на психов времени не тратить.
Сергей смотрел вперед и бормотал про снег без грязи, как долгую жизнь без вранья, про вечный полярный день как награду за ночи молчания и последние строки, «наградою для одиночества должен встретиться кто-нибудь», и снова шепотом заводил «все года, и века, и эпохи подряд».
– Конечная, – громко сказал водитель, аккуратно тормозя: дорога здесь была совсем не чищенной. – Выходишь?
– Да, спасибо, командир.
Вытащить лыжи Сергей сумел без посторонней помощи, вылез, помахал рукой тут же развернувшемуся на неровном пятачке водителю и полез, задирая колени, к серебристому павильону, к стене которого был прислонен фанерный щит с надписью «Конечная», неровно выведенной коричневой краской.
Павильон был незаперт и совершенно, шаровым образом опустошен. Не было даже подставок под цветочные горшки, которые Сергей лично ставил здесь два года назад.
Осматриваться Сергей не стал: время поджимало. Обтрясся, переобулся, встал на лыжи, подошел к названию остановки, повалил и оттащил фанеру в сторону. Надпись расколотили и замазали,
Поселок разгромили или вывезли подчистую: уж двухсоставной корпус столовой и спортзала должен был обозреваться с трассы – но исчез. Да Сергей по сторонам и не смотрел. Он смотрел на часы. Попрыгал на месте, несколько раз вдохнул-выдохнул сладкий до слипания ноздрей мороз и, хэкнув, пошел на север.
Он не спросил, кто еще есть, кроме Камаловых. Вроде бы точно уехал Бравин – и Кузнецов почему-то сильно не жалел. Вроде бы точно остался Баранов – и Кузнецов его понял. Про Дашку Алик ничего не сказал, поэтому было на что надеяться.
Он не спросил, где будет жить, если поселок стерт с лица земли и карт, а все энергопоставки прекращены, да и некому, кроме солнышка нашего ясного, больше поставлять. Алик на заснеженную поляну не позвал бы.
Он не спросил, есть ли там вообще что делать и чего ради. Алик – зря – не – позвал бы.
Алик сказал, что соберет народ к десяти. Стало быть, покинуть заимку надо было самое позднее в девять. Стало быть, оставалось всего четыре часа на то, чтобы добраться до заимки по бог весть откуда взявшемуся бурелому – впрочем, как раз в связи с его происхождением особых вопросов не было,– передохнуть и развязать поднадоевший обоим узелок.
В общем, времени должно было хватить. Тем более что дорога домой всегда короче.
Дом мог потом переместиться, но в данный момент он был там, где Сергея ждали. Ждали Алик, Элька, Славка и, может быть, Дашка.
Ждал Союз.
Государство – это он, а Союз – это мы. Он прекрасен и вечен, пока мы вместе и пока мы верим.
И горе человеку, когда он один.
А что, как и где – решим.
Алик сказал, что будет на заимке с пяти часов. Бутерброды, чай, бинты и перчатки обещал привезти.
Он не обманул.