СССР
Шрифт:
– С сахара трудно переходить на сахарин. Это, Игорь Никитич, не партии, а солидол на палочке. Мажет всех и навсегда, а толку никакого.
– Это вы про единороссов, что ли?
– Да про всех. У КПСС были многочисленные недостатки, я бы сказал, страшные недостатки, и в разные эпохи страшные по-разному. Но это, Игорь Никитич, была сила. Руководящая и направляющая. И с идеей. А все, что после Союза пытались, это пляски дикарей вокруг астролябии.
– Вы так говорите, Алексей Саныч, будто жалеете.
– А я жалею! Жалею, Игорь Никитич! Партия – это в самом деле очень мощная штука. Ну, про мозг класса и силу класса, мягко говоря,
– Раньше говорили – вера.
– Ну, правильно говорили. Только вот вы, Игорь Никитич, верующий?
Игорь пожал плечами.
– Я тоже нет. Внуки вот крещеные, с детьми одновременно, а я как папа с мамой, без опиума. У вас так же наверняка. То есть мы с вами, может, не самый репрезентативный круг, но какое-то представление даем. Советская закваска на атеизм здорово подсаживала, ну и вот эти современные попы и камлания по телевизору тоже сильнее верить не помогают.
– Нелогично. Советский опыт тем более отбил, как это сказать, веру в ценность партии – а про современные образцы я промолчу.
– Правильно. Но от советского периода осталось несколько ощущений. Они, может, не самые правильные или даже лживые, но сидят в подкорке у каждого. Ну, там: Советский Союз – огромная и сильная страна, которая может, извините, въебать любому. Или: КГБ знает все и про всех. Или: партия – это такой стержень, суть СССР и КГБ.
– Огромно, с тризевной и лаей.
Никитских посмотрел на Игоря без выражения и сказал:
– Вот уж не знал, что сейчас Радищева проходят.
– Это Тредиаковский.
– Ну да, – смутившись, согласился Никитских, хотел что-то объяснить, но, посмотрев на Игоря, передумал и вернулся к оседланной теме.
– Но никто ведь не доказал, что огромный и сто... три... – в общем, многозевный – обязательно плохой. И я считаю, что это огромная проблема и беда нашей страны – что никто не пытается доказать обратное. То есть или именно чудище лепят, или карликов каких-то, которыми только орехи колоть. Арахисовые.
– А где ж большого и доброго брать? В зоопарке, что ли? – уже так, на всякий случай, спросил Игорь, поверивший наконец, что все складывается так удобно.
– Игорь Никитич, извините, но вам-то стыдно такие вопросы задавать. Я понимаю, что вы молодой и, наверное, издеваетесь. Но я вас заочно довольно сильно уважаю и после сегодняшнего еще сильнее зауважал...
Игорь поднял брови. Он давно отвык считать навык работы с толпой, тем более технически подкрепленный, чем-то выдающимся.
– Нет, уж вы не спорьте – я бы так не смог. То есть и на самом деле не смог. И никто вообще не смог. Но я не об этом. А о том, что...
– Хорошо, я понял, – торопливо, чтобы не усложнять, сказал Игорь. – Но все равно ерунда получается. «Союзники», «кипчаки» и сверхбыстрые экодвигатели – это ведь не идеология.
– Это идеология на выходе. Последствия применения. Ведь что-то применяется, неужто с этим можно спорить? Иначе разве мы отличались бы от всего вокруг? А ведь отличаемся – даже вот это место, обычный идиотский гипермаркет, и то отличается. А у вас, в сердце новой жизни, наверное, тем более.
Игорь смотрел на Никитских. Спорить было не о чем. Никитских пел:
– Вот эта наша – ну, ваша – идеология очень прикладная: сделать всем удобно, создать условия – а дальше сам. Но ведь ничего
– Алексей Саныч, ирония ситуации заключается в том...
– Сейчас, Игорь Никитич, секундочку, я доскажу главное, а потом уже вы про иронию. В общем, мне, конечно, страшно повезло, что я вот на этой должности работаю, директор и все такое. Но я вообще-то авиационный инженер по образованию. И советский человек по рождению и воспитанию. И мне вот это торгашество ни на фиг не нужно было бы, кабы у нас завод не превратился в бледноватое подобие – не такое, как в Самаре или Нижнем, но все-таки. Кабы наша корпорация не называлась бы так. И главное, кабы мы бы не затеяли вот эту штуку с дыркой в будущее. Я, может, глупо и наивно скажу, но последние полтора года я реально чувствую себя причастным к тому будущему, о котором перестал мечтать четверть века назад, а может, и тогда уже не мечтал. И вот ради этого будущего, чтобы его ноготком потрогать и внуков своих в него отправить, я готов работать хоть директором, хоть кладовщиком, хоть продавцом-консультантом.
Никитских прерывисто вздохнул и сказал:
– Вот. В общих чертах так. Я так понимаю, что вы ведь про иронию это имели в виду – что я не справился и теперь вот речи толкаю. Я в самом деле не справился – допускаю, давно перерос свой уровень возможностей, только до сих пор старался этого не замечать. Другие, что самое смешное, тоже не замечали: меня раз в месяц примерно переманивают на куда большие деньги. Позавчера вон аж в финдиректора группы там одной звали. И китайцы то и дело заглядывают: «Здрасюйте, Аль-ликсь Сянись, не надумали, Аль-ликсь Сянись?» Так что я, Игорь Никитич, с одной стороны, от увольнения не повешусь. С другой – «Союз» без меня не просядет. Через... так... пятнадцать минут Дорофеев из арбитража вернется, это наш зам, он формально юридические вопросы курирует, но на самом деле универсальный спец и золотая голова, хоть и интеллигент во всех смыслах, даже плохих, но, когда надо, кремень мужик. С самого начала в проекте. Он будет директором лучше меня.
Никитских снова прервался для судорожного вздоха. Игорь ждал.
– И последнее. Я никогда ни у кого ничего не прошу. Но сейчас попробую. Игорь Никитич, если найдете для меня место, чтобы работать на благо «Союза», хоть за сильно меньшие деньги, – я готов. Дети у меня выросли уже, сами зарабатывают, жена нормально получает. Так что за деньгами я не гонюсь. Хочется все-таки на правильную жизнь внуков поработать, раз уж детям ничего лучше образования и денег дать не смог. Ну не получится – ладно, пойму. Пойду в высокооплачиваемые топ-менеджеры. Все, прости, Игорь, больше не перебиваю. Давай про свою иронию.