Ссыльный

Уленгов Юрий

— Говорила же, — Настасья отломила кусок хлеба, положила сверху мяса. — Ешьте, барин. Проголодались же, наверное.

Я не стал упираться. Есть хотелось зверски — после пяти часов работы организм требовал еды с настойчивостью кредитора. Мясо оказалось тушёным с какими-то травами, нежным и пряным. Сыр — простой, крестьянский, но крепкий, острый и ядрёный, к хлебу и вину — самое то. М-да. Марфа, конечно, тоже готовила — моё почтение, но после щей да каш, успевших уже приесться, Настасьина стряпня показалась мне праздником.

Настасья

ела немного — отломила хлеба, пожевала сыра, отпила немноговина. Всё больше смотрела на меня. Я старался не обращать внимания, но взгляд её чувствовал — спокойный, изучающий, без суеты. Так зверолов смотрит на зверя, которого выслеживает, боясь спугнуть.

Сравнение, надо сказать, мне не понравилось. Но от истины было недалеко.

— Ну, — сказал я, отодвинув опустевшую плошку и отпив вина. — Рассказывай. Кто ты, откуда, как давно тут живёшь. И, главное, откуда умеешь делать то, что делаешь.

Настасья помолчала, покрутила в тонких пальцах стакан.

— Мамка у меня травницей была, — заговорила она. — Из-под Великих Лук, оттуда мы и пришли. Тогда мне лет пять было, может, шесть. Мамка с отцом разошлась, а может, он помер — не помню толком, а она особо и не рассказывала. После этого коровий мор пошёл, и обвинили в нём, конечно же, мою матушку. Пришлось уходить. Пришли сюда, потому что деревня маленькая, глухая, и никому до нас дела нет. Дедушка ваш, старый барин, нас принял — дал избу на отшибе, разрешил жить. Мамка лечила деревенских, а я при ней росла да училась.

— А сейчас мать где?

— Померла четыре года назад. Я осталась одна. — Настасья сказала это ровно, без надрыва, как говорят о чём-то, что давно пережито и уложено внутри на своё место. — Ну, деревня меня знает, я деревню знаю. Лечу, кого могу. Скотину, баб, ребятишек. Принимаю роды, зубы заговариваю, кости правлю…

— И мертвяцкую порчу выводишь… — задумчиво протянул я.

Девушка зыркнула на меня быстрым взглядом, но отпираться не стала.

— Это от матушки. Она умела и меня научила. И книги оставила кое-какие… Не те, что в церкви одобрили бы, — Настасья усмехнулась. — Отвары, припарки, наговоры. Мертвяцкий яд — он ведь не яд в обычном смысле. Он… как бы объяснить… Он живое в мёртвое превращает. Медленно, изнутри. А я — обратный ход даю. Тяну живое назад, не даю ему угаснуть. Пока яд не выгорит.

— И у тебя получается, — кивнул я.

— Не всегда получается, барин, — спокойно качнула головой девушка. — Если поздно привели, если яд глубоко ушёл — бывает, что и я бессильна. Двоих вот уже потеряла. Одного привели на третий день только, а надо было в первые часы. Второго — мальчишку… — Она замолчала и отпила вина. — Сильно его потрепали, порчи слишком много оказалось. Жалко…

Девушка вздохнула. Мы помолчали. Огонь уютно потрескивал в камине, за окном темнело.

— Ладно, — сказал я. — Про тебя понял. Теперь про меня. Дар, говоришь. Чёрные искры разлетаются… Если

я всё правильно понимаю, церковники называют это некромантией.

Слово повисло в воздухе, как дым. Тяжёлое слово. Опасное.

Настасья медленно кивнула.

— Дак и что мне с ним делать? — спросил я прямо. — Можно как-то избавиться от гадости этой?

— Избавиться — уже нет, — Настасья покачала головой. — Это не болезнь, барин, чтоб вылечить. Оно в крови. Проснулось — и назад не уснёт. Избавиться, внутрь затолкать уже не получится. Так что вам остаётся только развивать дар.

— Развивать, — повторил я. — Некромантию. Чтобы на костёр побыстрее взойти?

— Ну, если кто-нибудь прознает, на костёр вы и так взойдёте, — Настасья посмотрела мне в глаза. — С развитым даром или без. Разницы никакой — горят-то все одинаково. Так не лучше ли хотя бы с пользой? Как считаете, барин, деревне станет лучше, если в ней появится тот, кто мертвяков отвадить сможет? Не саблей зарубить, не из ружья застрелить, а сделать так, чтоб они её десятой дорогой обходили…

Я задумался. А ведь права девка! Вот только боюсь до того, чтоб «отвадить» мне ещё ой, как далеко…

Последнее я, видимо, сказал вслух, потому как Настасья пожала плечами и проговорила:

— Любой дар развивать надобно.

— И как его развивать? — спросил я.

— О том я не знаю, — Настасья развела руками. — Мой дар — другой. Лекарский. Но я по себе скажу: чем больше даром пользуюсь, тем он сильнее становится. Поначалу могла только ушибы заживлять да простуду снимать, а теперь вон — мертвяцкий яд тяну. Думаю, и у вас так. Пользуйтесь, пробуйте. Ну и… Матушка мне книги кое-какие оставила. У вас тоже, — она кивнула на книжный шкаф, — библиотека имеется. Может, и там чего найдётся. Дед ваш, говорят, человек был дюже учёный.

Я посмотрел на шкаф. За пыльными стёклами темнели корешки. Я всё собирался туда заглянуть и всё откладывал. Может, и правда — пора. Правда, сильно сомневаюсь, что тут найдётся что-то, способное помочь мне в развитии дара.

— Ладно, — сказал я. — Подумаю.

Рациональное зерно в её словах было, и немалое. Дар и правда никуда не денется. И отмахиваться от него, пожалуй, что и неправильно. Ведь если научиться им владеть, если вправду можно отваживать мертвяков, подчинять их, остановить нападения… Это меняет очень многое, если не вообще всё.

Но это потом. Надо обдумать, попробовать. Аккуратно и желательно без свидетелей.

Настасья допила вино, встала и одёрнула цветастое платье.

— Ладно, барин, засиделась я у вас. Бежать надо — ещё Митяя Косого проведать, а то у него рука опять ноет, третий день жалуется. Да и темнеет уже. Негоже по темноте шляться. Особенно девкам, — лукаво посмотрела на меня Настасья. — А то Ерофеич поймает и ухватом надаёт.

Я рассмеялся. Видимо, Ерофеич свою задачу выполнил — распекалово до Настасьи дошло.