Ссыльный

Уленгов Юрий

— Особенно девкам, — с улыбкой кивнул я.

— Это вы верно заметили, барин, — Настасья улыбнулась, и в глазах её что-то сверкнуло. — Мертвяки — они ж красивых в первую очередь жрут.

Это она чего, флиртует со мной, что ли?

— Погоди, — я встал и взялся за саблю. — Провожу хоть.

Настасья покачала головой.

— Не надо, барин. Тут недалеко, сама дойду. Не хочу, чтоб нас вместе видели. Мне только пересудов не хватало — и так бабы косятся.

Она подхватила корзинку, уложила внутрь полотенце и повесила корзинку на сгиб руки. Легко зашагала

к двери, уже на пороге полуобернулась, глянула на меня через плечо — лукаво, с искоркой — и вышла. Шаги простучали по коридору, потом по лестнице, хлопнула дверь, и всё стихло.

Я стоял в кабинете, привалившись бедром к дедовскому столу, и смотрел в пустой дверной проём. Одуванчиковое вино теплом отдавалось в груди, в камине догорали угли, а по стенам ползли рыжие тени.

В голове было сумбурно.

Рана на руке, которой больше нет. Чёрные искры дара. Некромантия. Костёр. Мертвяки, которых можно отвадить…

И — роскошные тёмные волосы, дерзкий прищур, запах мяты и тёплого хлеба.

Аллергия на дам, говорите? Ну-ну. Была аллергия. Сдаётся мне, у меня начинается ремиссия.

Я тряхнул головой, допил вино, подхватил саблю, проверил терцероль и пошёл запирать дом. Снаружи уже смеркалось, и надо было вернуться в деревню засветло. Негоже по темноте шляться.

Особенно — барину с горящими ушами.

Глава 12

Три дня пролетели незаметно — как всегда бывает, когда дел невпроворот, а рук не хватает.

Частокол, наконец, привели в божеский вид. Шесть ходок в лес и три разобранных избы дали достаточно материала, чтобы заменить сгнившие брёвна и заделать все дыры, включая тот злополучный пролом, через который в первую ночь полезли мертвяки.

Степан, надо отдать ему должное, работал за троих и командовал так, что остальные не смели пикнуть — плотницкая работа была его стихией, и здесь угрюмый мужик, который в лесу прятался за каждым деревом, преображался до неузнаваемости. Руководил, размечал, подгонял бревно к бревну с точностью, вызывавшей уважение даже у Григория, а уж тот комплиментами не разбрасывался.

Забор, конечно, всё ещё не крепость, но, по крайней мере, теперь он выглядел как забор, а не как ощеренный гнилыми зубами рот старухи. Ткни пальцем — уже не развалится. Мертвякам придётся постараться, чтобы пролезть.

Григорий водил лесные партии без происшествий — мертвяков видели дважды, но издали, и те не полезли. То ли осторожничали, то ли тут и впрямь стало поспокойнее. Мужики, поначалу дрожавшие от каждого шороха, к третьему дню малость обвыклись и уже не шарахались от белок. Хотя Петруха, говорят, на второй день чуть не зарубил топором дятла, приняв его стук за шаги мертвяка. Дятел, впрочем, увернулся. Петруха — промахнулся. Традиция.

Я тем временем переехал в барский дом.

Решение далось легко — дом был вычищен, спальня обустроена, камин в кабинете горел исправно, а жить за Ерофеичевой занавеской, слушая, как он храпит с Марфой на печи, и бегать по ночам в ведро — удовольствие, которое мне уже порядком наскучило. Барский дом —

мой дом. Пора.

Ерофеич, разумеется, воспринял переезд как личную трагедию.

— Да как же это, барин, — причитал он, наблюдая, как я перетаскиваю свои нехитрые пожитки. — Один, в пустом доме, на холме! А вдруг что случится? А вдруг мертвяк пролезет? А вдруг нечисть какая? Вы ж там один, без подмоги, без присмотру!

— Ерофеич, — сказал я. — У меня сабля, терцероль, два Лепажа и штуцер. Если ко мне ночью кто-нибудь сунется — мертвяк ли, нечисть, — ему же хуже.

— Да я не об том, барин! — староста замахал руками. — Ну и об том, конечно, тоже, но… Ну… Мало ли… Вечерами-то одному скучно, небось!

Вот тут я посмотрел на него внимательнее, и до меня наконец-то дошло.

Не боялся он того, что меня мертвяк пожрёт. Ерофеич боялся, что теперь у него не будет законного повода по вечерам чарку пропускать! Пока барин в гостях — законное как бы основание, но стоит мне съехать… Марфа с ухватом обращалась ловко, и не только когда горшки в печь ставила. Потому и грустил староста.

— Ерофеич, — проникновенно сказал я. — Дверь моя всегда открыта. Хочешь вечером зайти — заходи. Бутыль только свою неси, у меня нет.

Староста пробухтел что-то про нечистый дом, но было видно, что горе его как рукой сняло. Вот же выжига старый!

Марфа тем временем взяла надо мной шефство. Со следующего же утра после моего переезда она начала таскать мне на холм еду — молча, без спросу, но с регулярностью часового механизма. Приходила, ставила на стол внизу горшок с кашей или щами, краюху хлеба, крынку с молоком или простоквашей — и уходила, не сказав ни слова. Иногда — дважды в день.

Собственно, я ничего против этого не имел. Кухарку в дом не взять, самому готовить — некогда, а так — всегда еда в наличии. Ещё и отменная. Так чего ещё для счастья-то надо?

Призрак больше не появлялся. Три ночи я провёл в дедовой спальне — тихо, спокойно, без единого хлопка, без плача, без сквозняков. Пару раз спускался в подвал — стоял у потайной стены, слушал. Ничего. Как будто дом принял хозяина и успокоился. Или затаился — тоже вариант. Но пока — тихо, и ладно. У меня хватало забот и без призраков.

Заколоченную дверь я так и не вскрыл. После истории с щепкой отложил, решив вернуться к ней с инструментом поприличнее и в рукавицах. Дверь никуда не денется.

С Настасьей больше не виделись. Она не приходила, я к ней не наведывался — не до того было. Но думал о ней. Чаще, чем следовало бы. И не только в контексте мертвяцкого яда и некромантии, что меня, признаться, раздражало. Аллергия на дам — штука полезная, и терять её досрочно я не планировал.

* * *

На четвёртое утро я пошёл к Кузьме.

Из кузни, как обычно, доносились лязг и бормотание. Дым валил из трубы, жар пёр из двери, вокруг стоял запах угля и железа. Привычная картина — с той разницей, что теперь к Кузьме присоединился ещё и Прошка. Мальчишка стоял у мехов и качал, выпучив глаза от усердия, а Кузьма колотил по наковальне, приговаривая: