Ссыльный
Шрифт:
— Нет.
Сабуров вздохнул.
— Стрелять на три. Илья Андреич! Один…
Я стоял расслабленно, пистолет опущен, бокал чуть покачивался в левой руке. Где-то в голове мелькнула мысль, что со стороны, должно быть, я выглядел либо отчаянным храбрецом, либо законченным безумцем. Впрочем, в Петербурге эти понятия тоже не всегда различали.
— Два…
Краснов поднял пистолет. Рука ходила ходуном — ствол описывал круги, в которые можно было бы вписать небольшую карету.
— Три!
Грохнуло. Облако порохового дыма
Промах. Ожидаемый, закономерный, неизбежный промах. Ну что же…
Позади меня раздался дружный выдох, словно все задерживали дыхание.
— Александр Алексеевич, — Калинин шагнул ко мне, — вы удовлетворены? Первый выстрел сделан, кровь…
— Какая кровь, Сергей Авдотьевич? Он же промазал. — Я сделал ещё глоток, опустил руку с бокалом и перехватил Лепаж. — Готов!
Калинин вздохнул и переглянулся с Сабуровым. Тот развёл руками: мол, его право. Правила есть правила.
— Один… — начал Калинин.
Я поднял пистолет. Не торопясь, плавно, как на учениях. Прицел лёг на белое перекошенное лицо Краснова, и я отдал ему должное — тот стоял. Не побежал, не дёрнулся. Стоял, зажмурившись, вцепившись в разряженный пистолет, и ждал свою неизбежную и заслуженную пулю.
Мне на секунду вновь стало жаль этого дурака, у которого хватило глупости оскорбить чужого отца, но не хватило ума извиниться.
— Два…
— Три!
Я спустил курок.
Грохнуло. Краснов медленно, как во сне, осел на траву.
Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, Мошнин уронил бокал. Все бросились к Краснову — все, кроме меня, Козодоева и Варвары, которая осталась сидеть, не шелохнувшись, и только пальцы, которыми она сжимала изящную ножку бокала, чуть побелели.
— Стойте! Не трогайте! — рявкнул коновал, приземистый мужик с красным лицом и руками мясника.
Он протиснулся сквозь толпу, присел рядом с Красновым, ощупал голову, отнял руку — на ладони была кровь. Все смотрели на меня. В глазах читалось: убил. Убил мальчишку за дурное слово. Зверь, чистый зверь…
Коновал поднял голову.
— Жить будет, — буркнул он. — Правда, без мочки уха. Кровит, но не опасно.
На несколько секунд образовалась мёртвая тишина, а потом её прервал дружный единовременный выдох. И следом — шёпот, переглядывания, ехидные смешки, которые кто-то ещё пытался давить, а кто-то уже и не пытался. Потому что Краснов, придя в себя и схватившись за кровоточащее ухо, поднялся — и все увидели, как на его штанах расплывалось большое мокрое пятно.
Илья Андреич Краснов, сын помещика Андрея Львовича из Узлова, обмочился.
Тут уж засмеялись в голос. Бобров загоготал в кулак, Мошнин затрясся, Сабуров отвернулся и закашлялся — но плечи тряслись. Даже Калинин, кажется, дрогнул, а на его бесцветном лице появилось подобие усмешки.
Я опустил пистолет.
—
Краснов, багровый, мокрый, с окровавленным ухом, развернулся и побежал. Именно побежал — как мальчишка, которого застали за чем-то постыдным. Народ смотрел ему вслед, и смех не умолкал, становясь только громче.
Ну вот и славно.
Я вернулся к столу, сел на своё место и поставил перед собой пустой бокал. Лакей уже без напоминаний подскочил и налил ещё вина. Я отпил, откинулся на стуле и прикрыл глаза. Солнце, лёгкий ветерок, шелест лип, рассеивающийся пороховой дымок… Хорошо! Уютно — как в Петербурге.
Козодоев куда-то ушёл — отдавал распоряжения, говорил с кем-то из дворни. Остальные потихоньку рассаживались по местам и гомонили, обсуждая происшествие.
Бобров пересказывал подробности Мошнину, который всё пропустил, потому что в момент выстрела зажмурился. Вершинин что-то записывал в книжечку — мемуарист, не иначе. Лихачёв молчал, глядя на меня, и я опять поймал этот его взгляд — цепкий, оценивающий, взгляд человека, который складывает картинку из деталей и пока не решил, нравится ему эта картинка или нет.
— А вы ведь не промахнулись, — раздался голос справа. И это был не вопрос — утверждение.
Я повернулся. Варвара сидела на своём месте, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня — прямо, без улыбки, без кокетства. Но с вновь проснувшимся интересом.
— Не промахнулся, — подтвердил я. — С пятнадцати шагов я не промахиваюсь и в монету.
— Почему же вы его не убили? — она спросила это так спокойно, словно спрашивала, почему я не доел утку. Занятная, однако, девица.
— Много чести руки марать, — отозвался я, пожав плечами. — Он сам себя достаточно наказал, оконфузившись.
Варвара хмыкнула — коротко, невольно, и тут же прикрыла рот ладонью. Но глаза смеялись.
— Опасный вы человек, Александр Алексеевич, — проговорила она.
— Только для тех, кто оскорбляет мою семью.
— Великодушно, — она чуть наклонила голову. — Хотя, полагаю, вы нажили себе врага. Илья Андреич — редкой мерзости человек, — её носик брезгливо сморщился. — И он способен на любую гадость.
Я лишь пожал плечами.
— Сегодня он лишь обмочился, — проговорил я. — А встанет на моём пути ещё раз — и обделается.
Варвара фыркнула, вроде как негодуя от моей грубости, но в глазах девушки всё так же плясало веселье.
— Если вы так же хороши с ружьём, как с пистолетом, — сказала Варвара, и в её голосе появилась та самая хрипотца, которая мне уже нравилась куда больше, чем следовало, — мне было бы интересно увидеть вас на завтрашней охоте.
Я покачал головой.
— Прошу простить, Варвара Михайловна, но у меня дела дома. Боюсь, они не терпят отлагательства. Завтра рано утром мне нужно будет ехать в обратный путь.