Ссыльный
Шрифт:
Между добрыми соседями… Я едва не хмыкнул. Ну да. Содрать три цены за поставку серы — это очень по-соседски. Ну что ж. Выбора у меня всё равно нет, а война план покажет.
Пока что мне Козодоев не отказал — отложил решение. Вероятно, ему и самому было нужно подумать над перспективами предложенной сделки. Да и мне тоже. Потому что за двойным дном козодоевского предложения вполне может оказаться и третье, и четвёртое, а, возможно, и пятое.
Ладно, разберёмся. Не сегодня, так завтра. Не здесь, так дома.
— Договорились, Михаил Васильевич, — сказал я. — Так и поступим.
Мы допили коньяк, Козодоев
Разговор был лёгким, непринуждённым — но я чувствовал, что Козодоев и тут наблюдал, запоминал, складывал. Каждое моё слово он взвешивал, как купец взвешивает товар. И каждый мой ответ укладывал куда-то в ту же тетрадку, в голове, рядом с фамилиями и суммами.
Мы докурили, Козодоев погасил сигару и поднялся.
— Ну что ж. Пойдёмте обратно к столу, Александр Алексеевич. А то Варенька, поди, заскучала без вас.
Сказано это было таким тоном, что я даже не понял, предупреждал он меня, или одобрял интерес дочери. Впрочем, тут мне без разницы. Дальше Малого Днища, конечно, не сошлют, но, тем не менее, я был склонен впредь удерживаться от предосудительных и необдуманных поступков.
Хотя бы до какой-то поры.
Я поднялся, одёрнул сюртук и пошёл за ним.
В голове крутилась одна мысль: завод надо чистить. Пока дверь открыта, пока есть хоть какой-то шанс получить серу без совсем уж кабальных условий. Зачистить, запустить, показать, что дело идёт — и тогда уже разговаривать с позиции не просителя, а партнёра.
А для этого нужно вернуться домой. Завтра же, разу после охоты. Если, конечно, на этой охоте меня кабан на бивни не поднимет.
На этой жизнерадостной ноте мы и вернулись к остальному обществу.
Глава 19
Утро началось с собачьего лая.
Я проснулся в гостевой спальне козодоевского особняка на перине, которая была раза в три мягче моей, в Малом Днище, и с минуту лежал, разглядывая потолок с лепниной и соображая, где нахожусь. За окном заливались собаки — те самые, вершининские, тренированные чуять мертвяков, или обычные — уж не знаю, но перекличка была знатной. Егеря и загонщики готовились к охоте.
Голова после вчерашнего коньяка была тяжеловата, рёбра ныли — по всей видимости, ушибом меня мельник наградил знатным, как бы даже не трещиной, но в целом — жив, здоров, и даже выспался. Впервые за две недели выспался по-настоящему, не вскакивая от каждого шороха и не нашаривая в темноте рукоять терцероля. В козодоевском поместье, за каменной стеной и вышками с дозорными, можно было позволить себе роскошь спать спокойно.
Умывшись, я оделся и спустился.
Господа уже собрались в беседке у фонтана — той самой, где вчера обедали, стрелялись и пили крымское. Утренний свет был другим — мягкий, прохладный, без вчерашнего жара, — и компания за столом тоже выглядела иначе: все уже переоделись в охотничье. Сюртуки потемнее, сапоги повыше, шляпы.
На столе — самовар, чайные чашки, и рядом, как водится, графинчик: кто-то с утра пораньше предпочитал согреваться не чаем. Мошнин, судя по остекленевшему взгляду и прижатому к груди бокалу, был из вторых. Сабуров
Краснова, понятное дело, не было. И слава богу. Сболтнёт ещё какую-нибудь ерунду — придётся достреливать.
— Доброе утро, Александр Алексеевич! — Сабуров махнул мне чашкой. — Чаю? Или покрепче?
— Чаю, — сказал я и сел на свободное место. Лакей поднёс чашку расписного тонкого фарфора и налил мне чаю.
Егерей и загонщиков во дворе видно не было — уже выехали. Ну да, им некогда ждать, пока баре почаёвничают, им зверя искать, поднимать, гнать — работа не на час. Из-за ограды со стороны леса доносился далёкий собачий лай, и время от времени голоса, приглушённые расстоянием. Машина козодоевской охоты работала, как часы.
Я пил чай, жевал калач с маслом и думал. Козодоев, значит, обещал кабана. Это интересно. Забавное дело — ещё лет тридцать-сорок назад в здешних краях кабана днём с огнём было не сыскать. Деды и прадеды выбили зверя подчистую — охотились, травили собаками, гоняли загонами, пока не извели.
И вот пришёл мертвяцкий мор, и как всё переменилось. Люди попрятались за стены, деревни опустели, поля заросли, а зверь вернулся. Кабан, олень, волк — все потянулись туда, откуда их когда-то выбили. Лес забирал своё, и мёртвые ему не мешали — нежити, похоже, дичь была неинтересна, у них другие вкусы. Так что в одном мору спасибо: зверя развелось столько, что Козодоев мог позволить себе устраивать охоты ради развлечения. Что ж, в своём праве, кто ему запретит? Даже в такую пору у помещиков свои забавы.
Козодоев появился минут через десять — в охотничьем сюртуке, высоких сапогах, с видом человека, которому предстоит великий день. Он оглядел компанию, удовлетворённо крякнул и хлопнул в ладоши.
— Ну-с, господа, пора! Кончайте чаёвничать, лошади ждут. Идёмте, идёмте, не задерживайте — егеря уже на месте, зверя ищут.
Вся честная компания засуетилась, собираясь. Двинулись по дорожке от беседки к конюшне — не торопясь, вразвалочку, как после хорошего завтрака и положено. По дороге Козодоев остановился, развернулся к нам и объявил:
— Значит, так, господа. Я решил нынче внести элемент разнообразия в нашу охоту. Надоели мне ваши загоны по номерам. Будем охотиться, как за границей! Конными!
По лицам присутствующих пробежала волна — от удивления до лёгкого испуга. На кабана конными охотиться было не принято. Не заяц, как никак. Бобров крякнул, Мошнин побледнел. Сабуров, впрочем, крутанул ус и хмыкнул — бывший кавалерист, ему хоть на кабана, хоть на медведя верхом.
— Ну и позвольте предложить вам, так сказать, состязание, — широко улыбнувшись, продолжал Козодоев. — Егеря поднимут кабана и погонят на нас, в поле. А уж там — кто первый добудет, того и трофей. Лично от меня победителю — выделанная голова зверя, чтоб над камином повесить, и ящик крымского. Только чур, — он поднял палец, — друг другу не мешать, под ружьё не лезть, и вообще осторожнее. Хватит нам тут крови, — усмехнулся и покосился на меня.