Ссыльный

Уленгов Юрий

Засмеялись все, даже Калинин дрогнул лицом.

Ну и дальше шло по накатанной. Пили, ели, пили. Наливали снова. Разговор шёл легко, и я ловил себя на мысли, что, при всей моей настороженности, вечер выходил не таким уж скверным. Люди были разные — хитрые, простоватые, ядовитые, — но живые, и после двух недель в обществе мертвяков и Ерофеичева самогона это, чёрт побери, было приятно.

А ближе к концу вечера Козодоев поднялся из-за стола, промокнул губы салфеткой и повернулся ко мне.

— Ну-с, Александр Алексеевич, — сказал он, — не желаете ли выкурить

со мной по сигаре? У меня тут кое-что припасено…

За столом сразу стало чуть тише. Все, включая меня, понимали: сигара у Козодоева — это не просто сигара, это приглашение в кабинет, а кабинет — это разговор о делах. Варвара бросила на меня быстрый взгляд — ободряющий? Предупреждающий? — и отвернулась к Сабурову, который как раз начинал новую историю.

— С удовольствием, Михаил Васильевич.

* * *

А вот кабинет Козодоева меня удивил.

После всего, что я видел в этом доме — позолоты, фарфоровых пастушек и кабаньей головы над камином, — я ожидал примерно того же: показухи, блеска и дурного вкуса. Но — ничего подобного. Кабинет был совершенно другим, словно принадлежал иному человеку.

Тёмное дерево, строгая мебель, никаких завитушек и позолоты. Стены были заняты книжными шкафами в потолок, и книги в них стояли не для красоты и не для виду — судя по потёртым корешкам, их явно читали, и не по одному разу.

На свободной стене висела карта губернии, с пометками, флажками и какими-то значками. А центральное место занимал массивный рабочий стол, заваленный бумагами. И лежали они тут не для солидности, судя по многочисленным чернильным пятнам. Здесь работали часто и с полной самоотдачей. И ни одной фарфоровой пастушки, что характерно.

Забавно. Выходит, что вся эта вопиющая безвкусица — лишь показуха, призванная усыпить бдительность и составить о хозяине впечатление провинциального недалёкого кутилы. Интересно… Учтём.

Козодоев шагнул к столу и, прежде чем усесться, убрал в сторону несколько толстых тетрадей в кожаных переплётах. Убрал небрежно, как убирают ненужное. Но я успел заметить — буквально мельком, краем глаза — раскрытую страницу верхней тетради, исписанную мелким, аккуратным почерком. Столбцы, фамилии, суммы. Первая же строчка, которую я разобрал, гласила: «Калинин — 120 рублей». Ниже — ещё фамилии, и фамилий этих было много. Целый столбец.

Долговая книга. Вот значит как… Козодоев, значит, ссужает деньги, и ссужает многим. И секретарь канцелярии — тоже у него в должниках. Это многое объясняет. И «дружбу» с уездом, и угодливые улыбки за столом, и всё остальное. Не уважение — зависимость. Интересно, кто ещё в этом списке…

Козодоев задвинул тетради в ящик стола и повернулся ко мне с улыбкой.

— Присаживайтесь, Александр Алексеевич. Коньячку?

Не спрашивая ответа, он достал из шкафчика бутыль из тёмного стекла и два пузатых бокала. Плеснул — щедро, не скупясь, и без той показной гордости, с которой давеча рекламировал крымское вино. Просто налил — и всё. Но я и без комментариев видел: коньяк был хорош. Это было очевидно и по запаху, и по цвету,

и по самой консистенции жидкости — тёмной, густой, с тёплым янтарным оттенком.

Поставив передо мной бокал, Козодоев достал из ящика стола шкатулку из светлого дерева, отделанный серебром по углам, откинул крышку — и мне в нос тут же ударил запах: плотный, сладковатый, земляной аромат хорошего табака. Сигары лежали в ряд, тёмные, маслянистые, проложенные пергаментной бумагой.

— Откуда такая красота? — не удержался я.

— Есть ещё каналы, — Козодоев позволил себе скромную улыбку. — Пока не все перекрыли.

Он достал две сигары и передал мне одну. Серебряным сигарным ножом — маленьким, изящным, на удивление тонкой работы — срезал кончик у своей, потом у моей. Затем достал из шкатулки тонкую кедровую лучину, запалил от свечи на столе и поднёс пламя к ножке сигары, поворачивая её в пальцах, медленно, давая табаку прогреться, прежде чем затянуться.

Всё честь по чести — лучина кедровая, не серная спичка, не свечка, чтобы вкус не испортить. Знал, стало быть, церемониал. Или нахватался откуда-то и старательно изображал знатока. Впрочем, когда он, наконец, затянулся и выпустил дым, я заметил, как он чуть поморщился и сглотнул — затянулся глубже, чем следовало. Не привык. Курил для виду, для дела, для антуража — но не для удовольствия. Ну, это его трудности. Главное, что я сам умею получать от этого процесса удовольствие.

Я раскурил свою — не торопясь, по привычке, набранной в петербургских клубах, где к сигарам относились серьёзнее, чем к женщинам. Дым лёг на язык мягко, чуть сладковато, и я на мгновение закрыл глаза. Хорошая сигара. Давно не курил таких. Полагаю, не ошибусь, если предположу испанское происхождение. Таких сейчас даже в столице найти дорогого стоит.

Некоторое время мы молчали. Пили коньяк, курили. За окном стемнело, с улицы доносились далёкие голоса — дворня заканчивала дела, собаки Вершинина лениво перебрехивались на псарне. Мирная картина, если не знать, что за частоколом бродит нежить.

Козодоев заговорил первым — неторопливо, между затяжками, как бы ни о чём.

— Ну-с, Александр Алексеевич… Расскажите-ка мне, как вы там в своём Днище устроились. Хозяйство-то большое, и забот, полагаю, невпроворот? Людишек-то хватает?

Я едва не хмыкнул. Издалека заходит, старый лис. Он не мог не знать, как обстоят дела в Малом Днище, но хотел услышать, насколько всё плохо, от меня самого. Сразу поставить меня в уязвимую позицию. Да, с таким ухо востро держать надо.

— Устраиваюсь пока, — ответил я. — Налаживаю дела помаленьку.

— Мельницу-то починили? Я слышал, она у вас стоит уже который год. А ведь мельница — первое дело в хозяйстве. Без муки какая жизнь?

— Да вот как раз очистили от мертвяков на днях. Механизм цел, жернова рабочие. Запруду расчистим — и пойдёт. Запас зерна какой-то есть, муки смелем — всё проще будет.

— Вон как, — Козодоев крутил сигару в пальцах, глядя на огонёк. — Это хорошо. А как с заводиком вашим? Селитряным? Тоже в планах, полагаю?