Сталки и компания

Киплинг Редьярд Джозеф

– Неважно. Заплати мне процент, или я возьму с тебя процент за процент. Помни, у меня есть твоя расписка!

– Ты просто бесчувственный еврей, – простонал Сталки.

– Тихо! – очень громко крикнул Мактурк и вздрогнул, когда приблизился Праут.

– Что-то я вас не видел в этом безобразии, которое происходит сейчас в классе.

– А что такое, сэр? Мы собираемся в класс мистера Кинга, – сказал Сталки. – Сэр, скажите пожалуйста, а что делать мне с продленкой? Парту, за которую, вы мне сказали, я должен был сесть, сломали, а все сиденье залито чернилами.

– Найдите

другое место... найдите другое место. Хотите, чтобы я поработал для вас уборщицей? Мне хотелось бы знать, Жук, вы, что, взяли теперь манеру ссужать деньги своим товарищам?

– Нет, сэр, я не занимаюсь этим постоянно, сэр.

– Это недостойнейшее поведение. Я-то думал, что, по крайней мере, в моем классе этого не будет. Даже при уже сложившемся о вас мнении я не думал, что это тоже входит в число ваших пороков.

– А что плохого в том, чтобы давать деньги взаймы, сэр?

– Я не собираюсь обмениваться с вами замечаниями по вопросам морали. Сколько вы одолжили Коркрану?

– Я... я не знаю точно, – сказал Жук. Ему было трудно мгновенно сымпровизировать.

– Только что вы это знали довольно неплохо.

– Мне кажется, это было два шиллинга и четыре пенса, – сказал Мактурк, насмешливо взглянув на Жука.

В комнате, безнадежно запутавшейся в своих финансах, это была именно та сумма, на которую претендовали Мактурк и Жук, поскольку это была их доля от заложенных воскресных штанов Сталки. Но Сталки в течение двух месяцев утверждал, что это были его «комиссионные» за залог, и он, конечно, их потратил на «угощенье» для обитателей комнаты.

– Итак, вам должны быть ясно. Никакой ростовщической деятельности. Вы сказали, два шиллинга и четыре пенса, Коркран?

Сталки ничего не сказал и продолжал молчать.

– Ваше дурное влияние на товарищей достаточно велико и без подкупа их. – Он пошарил у себя в карманах и (о, радость!) извлек флорин и четыре пенса. – Принесите мне то, что вы назвали распиской Коркрана и скажите спасибо, что я не пустил это дело дальше. Эти деньги мы вычтем из ваших карманных денег, Коркран. Расписку – немедленно ко мне в кабинет!

Но им уже было все равно! Два шиллинга и четыре пенса сразу стоят шести пенсов в неделю, если их поделить на голодные дни недели.

– А что такое расписка? – спросил Жук. – Я об этом только в книге читал.

– И вот теперь ты должен ее составить, – сказал Сталки.

– Да... но наши чернила темнеют только на следующий день. Думаешь он не заметит?

– Нет. Он слишком озабочен, – сказал Мактурк. – Поставь свою подпись на листе бумаги, Сталки, и напиши «Я должен тебе два шиллинга и четыре пенса». Неужели ты мне не благодарен за то, что я выудил эти деньги из Праута? Сталки бы никогда не заплатил... Зачем ты это делаешь, болван?!

Жук автоматически передал деньги Сталки как казначею их комнаты. Нелегко побороть привычку, сложившуюся за долгие годы. Праут в ответ на переданный документ подробно изложил Жуку всю чудовищность ростовщичества, которое, как и все остальные, кроме обязательного крикета, развращает классы и разрушает добрые отношения между мальчиками, делает юношей холодными и расчетливыми и открывает двери любому злу. Знает

ли Жук о подобных случаях в классе? Если да, то его долгом является в качестве оправдания своей вины поставить об этом в известность своего классного руководителя. Фамилии можно не называть.

Жук не знал, по крайней мере, он в затруднении, сэр. Как можно говорить против своих же товарищей? В корпусе, конечно же, (тут он изобразил мучительность признания) ростовщичество процветает. Но он не может ничего сказать. Он никогда не встречал в этом деле открытой конкуренции, но если мистер Праут считает, что это дело затрагивает честь школы (мистер Праут именно так считал), то, может быть, старосты могут что-нибудь сказать...

Разговор растянулся до середины продленных занятий.

– Ну, – сказал доморощенный Шейлок, возвращаясь в класс и усаживаясь рядом со Сталки, – провалиться мне на этом месте, если он не считает, что весь класс погряз в этом... Я был в кабинете у мистера Праута, сэр, – это уже говорилось преподавателю. – Он сказал, что я могу сесть, куда захочу, сэр... Он просто брызжет слюной... Да, сэр, я только попросил Коркрана разрешить попользоваться его чернильницей.

После молитвы по дороге в спальни их подстерегли разъяренные Харрисон и Крей – два ретивых старосты старших классов.

– Ты что там устроил с Топтуном, Жук? Он весь вечер пилил нас.

– А чем же вы так раздражаете Его Невозмутимое Светлейшество? – спросил Мактурк.

– Тем, что Жук давал Сталки деньги взаймы, – начал Харрисон, – а потом Жук пришел и сказал, что в корпусе дают в рост любые суммы.

– Нет, это не так, – ответил Жук, сидя на корзине для обуви. – Это как раз то, что я не говорил. Я сказал ему чистую правду. Он спросил у меня, часто ли подобное происходит в классе, и я сказал, что не знаю.

– Он считает, что вы группа грязных Шейлоков, – сказал Мактурк. – Хорошо, что он не считает вас взломщиками. Но ты знаешь, из его сознательной башки трудно это вышибить.

– Он действует из лучших побуждений. Всегда старается как лучше. – Сталки с изяществом облокотился на перила. – Застрял головой вперед в трубе – полная исповедь в правом сапоге. [80] Не очень хорошо для чести школы... очень нехорошо.

– Замолчите, – сказал Харрисон. – Вы всегда так себя ведете, будто не вы виноваты, а мы.

80

Отсылка к роману Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба».

– Вы просто большие нахалы, – сказал Крей.

– Мне кажется, что именно с вашей стороны довольно нагло вмешиваться в частное дело между мной и Жуком, после того как его уладил Праут. – Сталки весело подмигнул остальным.

– И что хуже всего в этих шустрых зубрилах, – сказал Мактурк, обращаясь к газовому рожку, – они становятся старостами, так и не научившись такту, а потом раздражают своих товарищей, которые уж точно могли бы позаботиться о чести класса.

– Ну уж по этому поводу мы вас беспокоить не будем! – с жаром воскликнул Крей.