Старая дева
Шрифт:
— Деньги выманить. — Выманить? Какой эвфемизм она подобрала к слову «украсть», куда там коронованным копирайтерам и писателям. Она и начала с того, что собиралась поискать кошель, это я помнила, и Лука это весьма нервно воспринял. Что-то подозревал? Почему нет, кто мешал Степаниде сказать, что поиски неуспешны. — Опосля барышня рьяно за дело взялась. А помри она, барин бы меня легко на сторону продал. Мы ему не нужны никто.
Да уж, он бы мать родную продал, подумала я, была бы она крепостная. Игрок и мот. Зачем Степаниде на сторону?
— Зачем тебе на
— Несытно тут. Егор меня за черную почитает. А с Оком я у барина бы прижилась. Ни трудов, ни голода.
С Оком? Я дернулась, вспомнив рассказ Луки. Источник самых ценных сведений мой староста. Андрей, по его словам, приходил за Оком — а потом? Что Андрей сказал мне, когда я была с визитом у сосновского барина? «Проклятая, будь она проклята во веки веков», и еще: соберу денег, как вольный брат отдам сестру в монастырь на вечное покаяние?
Он не назвал тогда имени. С чего я решила, что речь идет об Авдотье? Потому что он сказал «проклятая девка», ведь была бы «проклятая баба» — я не ошиблась бы. Для него и замужняя сестра осталась девкой?
— Ты брата подговорила у меня Око украсть? — выпалила я и почувствовала, как Око на груди начало жечь сильнее. — Ты его упросила, чтобы он Павлу Юрьевичу тебя продать уговорил меня? Что делать хотели? Говори!
Я и тогда сочла, что в байке Андрея про барина, который по Степаниде сохнет, много непрактичной романтики. Барышня Нелидова была в курсе, сколько Павлу Юрьевичу лет, и, несмотря на свое девичество, могла догадываться, что баба ему без надобности. В последний же раз, когда я Андрея видела, когда он сестру проклинал, было в нем столько злобы, что если бы не мой ход мыслей, который предсказуемо пошел по пути наименьшего сопротивления, по стереотипам, по тому, что я ждала…
Я положила руку на Око, чтобы немного унять его жгучую прыть.
— Сбежать. — Звучало жутко. Говорил уже совершенно не человек. И глаза Степаниды стали черны настолько, что я не различала даже белков. Иллюзия, может быть, но настолько мерзкая, что меня передернуло. Я покосилась на отца Петра — его в показаниях и виде Степаниды все устраивало. — Ясно стало, что нет пути иного, кроме как в беглые податься. Пока меня Егор не прибил.
— А муж твой? — я опередила отца Петра, он хотел что-то спросить, но я влезла поперед. Опять моя наглость осталась для меня без последствий. — Егор что делал, что знает?
— Ничего он не знает, дурной. Только я в мужеубийцы не захотела. Авдошка, Авдошка знала. Чуть не убила меня, блажная.
Мужеубийца. Такая непрогнозируемая мораль. Убить барышню — велика беда. Прикончить собственного мужа — конец света. Если бы кто мне когда сказал, что серийный убийца способен время, свободное от убийств, проводить в приюте для бездомных — не поверила бы, но, вероятно, следственная практика моего прежнего мира знала и не такое.
— Оговорила Егора зачем?
— А не на себя же напраслину возводить?
Да, логично.
— За что Татьяну убила? — спросил отец Петр, и сияние браслетов стало ярче. От вибраций воздуха у меня заскакало сердце с невероятной силой, я чувствовала, как оно колотится о грудную клетку, мне не хватало воздуха и не было сил вдохнуть. — Ты дом барский подожгла?
— Не я, — ответила Степанида, и я поперхнулась воздухом.
— Как не ты? — с кашлем вырвалось у меня. — Кто тогда?
— Знать не знаю.
Врешь, подумала я, и тут меня осенило. Она отвечает только на последний вопрос. Отец Петр увлекся, или сыграло роль то, что Степанида была такой же магически одаренной, как и он сам, пусть и слабее.
— За что Татьяну убила? — повысила голос я.
— А пошто она беглая? — осклабилась Степанида. Не лицо, а гипсовая маска с провалами глаз, и застывшие губы. — Как Моревна в бега подалась, так ее не искал никто, а как Татьяна, так по всем лесам конные! Раз сбежала, второй раз сбежит, а мне плети без надобности, и так всю жизнь мне перекалечили! Жила с мужиком окаянным, места на мне живого нет!
Она рванулась, свет браслетов отца Петра заполонил комнату, я не видела, что он делает, потому что предусмотрительно отвернулась, прикрыв лицо рукой и терпя обжигающее Око, и заметила лишь, как Степанида рухнула на пол. Сияние погасло, Око успокоилось, став обычным украшением, я повернулась и взглянула на очень довольного чем-то отца Петра.
Голова у меня кружилась, стены кабинета, казалось, дышали, цепь Ока оттягивала шею как никогда. Я дала себе слово, что это первый и последний раз, когда я переступаю грань, за которую мне заходить запрещено. Местные жители привычны к проявлениям магии, как мы — к шуму и загазованности, но сунь в мегаполис двадцать первого века любого человека из этой эпохи, и он задохнется и скоро сойдет с ума.
Никаких больше экспериментов — отговорюсь любым способом от участия в подобных играх. Может, Око меня спасло, но неизвестно, что было бы, столкнись его магия напрямую с магией отца-наместника и сопротивлением Степаниды.
— Отец, — пролепетала я, еле шевеля языком, — вы верите в то, что она рассказала?
— Да и не хотела бы, а выложила, — отозвался он, потирая руки. На лице отца-наместника блуждала довольная улыбка — торжество не священника, нет, законника. — Что смущает вас, Елизавета Григорьевна?
— Все, — призналась я и поднялась. Меня сильно шатало и сердце все еще билось затравленно. — Сила, с которой она нанесла удар. То, почему она убила Татьяну. Это…
— Не видали, как бабы скот режут? — спросил отец Петр. — Так-то оно так, зачем оно барышне… Все суть создания Премудрейшего, хоть и на благо людям сотворены. Степанида баба крепкая, — он тряхнул рукой, оглянулся, что-то вспомнил, наклонился и подобрал нож. — Вот, извольте, силой Преблагого и то еле выбил. А что до Татьяны… думаю, сие половина причины.