Старик
Шрифт:
Я проснулся, как просыпается вулкан - весь в жару. Но женские вопли не прекращались: "За дурочку меня держишь!" - неслось с соседней дачи, - "Вот, подожди, папа приедет, я ему все расскажу!" Хлопнула дверь и вопли затихли. Слов уже было не разобрать, и для меня навсегда осталось загадкой, что должен был, к своему ужасу, узнать чей-то папа. Господи! Девять часов. Нашли время, когда ругаться! С утра пораньше. Порядочным людям спать не дают!
19.
Сегодняшний день посвящаю "разбору полетов". Выходить не буду. Хватит с меня вчерашних впечатлений. Тоже мне! Гениальный Лоуренс Оливье вошел в роль! Ну, и что я с ней сделал? Профанация. Разыграл парочку старперов, для начала, а потом влез в душу горемычной бабенке. Влез, самым подлым образом. (А кто ее просил со мной откровенничать?) Как это, кто? Да она бы в жизни не сказала бы такого молодому - одному из этих "скотов". ( А я ее за то, утешил.) Ничего я ее не утешил. Или уже надо было по-другому утешать. (А кто я ей такой, чтоб с ней носиться?) А кто ты ей такой, чтоб с ней играть? Или это - колода карт? (Да, это не колода, не бревно, она так сама сказала.)
– Ей не нужны твои советы.
–
– Так ты просто благородно подставил плечо?
– Подставил и ей стало легче.)
– Или тебе стало легче?
– Мне, как раз, наоборот.)
– Не за то переживаешь.
– А ты у нас больно совестливый?)
– Не больно. Отстань.
– Сам отстань.
– Самый раз - пить зеленку. Я уже разговариваю "с умным человеком". Я уже говорю со своей тенью! А почему бы не попробовать? Грим все еще на мне. Попробуем такой этюд: Я, Витя, "молодой-зеленый", говорю с Николай Иванычем. У зеркала. Я прекрасно знаю свое лицо и по напряжению мышц, натяжению кожи, "вижу" каждое свое выражение изнутри. Это нормальный профессиональный самоконтроль. Некоторых удивляет, но так любой человек управляет своей мимикой - изнутри. Только не все при этом играют, тогда все происходит естественно. Я же могу изобразить, что захочу. Ничуть не сложнее, чем пианисту играть "вслепую", не глядя на клавиши. Оставим в покое мой инструмент. Лицо в гриме - это уже совсем другое ощущение. Кожа стянута и мимикой труднее управлять. (Вы не пробовали играть на рояле в перчатках?) Кроме того, мимическая норма праобраза и моя собственная - различны. Что для него - покой, для меня гримаса. Поправка на это. Попробую вести диалог с Ним. Говорит Он - я смотрю в зеркало, привыкаю, изучаю. Реплики от себя даю с закрытыми глазами - тогда я вижу себя обычным, без грима. А Его только когда говорит Он. Что ни говори, а результаты - на лицо. У меня появилось старческое "жевание" - челюсть ходит туда-сюда. Но очень трудно дается улыбка. Не дежурный смайл, я имею в виду. Как это только люди клюнули на мякину? Деды - из-за плохого зрения, Верочка - от слез. А я сам себе не верю. Пообщался с зеркалом - и теперь еду крышей. Ну, его! Смываю это уродство, потому что уже кожу печет. Хватит на сегодня, а не то можно и правда, прихворнуть. Не исключено, что я даже излишне критично отношусь к сделанному мной. Детям, чтобы спрятаться, достаточно зажмурить глаза. Я сам любил заползать под стол одной головой - под скатертью так темно! А если еще зажмуриться - верняк, не найдет никто. Мама ходит по комнате и "ищет" меня: "А где это наш Витя? Куда это он пропал? (Чья попка и пара ножек торчат наружу - на этом акцент не ставился.) Другая крайность в подобных играх анекдот про наркомана, который прятал от милиции наркоту, а спрятав, "репетировал" в лицах: "Спрячу тут - милиция найдет тут. Спрячу под полом милиция и под полом найдет. Спрячу-ка я на балконе, авось не найдут!" Кончается тем, что он выпадает из собственного окна: "Ну да, а откуда же у меня балкон?" Может, и я так. Им невдомек, а я терзаюсь. На воре шапка горит. Кое-что по ходу черкаю в дневник. Если б его кто-нибудь прочел, решили бы, что меня надо срочно изолировать. А там все только по делу. Мне то для "домашнего пользования" развернутые комментарии не нужны. Вспомнил свою первую отроческую депрессию, первый кризис. Мне было лет двенадцать, дело было летом, в детском санатории. Ожидая процедур, сидел в коридоре и читал, от нечего делать, всякие дурацкие стенды - о вреде курения и проч. Меня вдруг поразила статистика: оказывается, сердце человека за всю жизнь отбивает что-то около миллиарда ударов. Ну и что, казалось бы? Так нет же: я тогда с неделю ходил, сидел, и даже лежа считал удары. Вот уже на сто меньше, на тысячу, а завтра будет на сто тысяч меньше. Солнце палило, все играли, ржали и бегали, а мне было холодно и тоскливо. Но в итоге я с собой договорился: "Ладно. Миллиард - это в среднем. До него еще надо дожить, а там - посмотрим." Решение, которое ничего не решало, но как трудно оно далось, и как потом стало легче. Почему, вот, горцы - такие долгожители? Овечье молоко, покой, чистый воздух? Фигушки. Они просто не знают про миллиард. Кто-то верует (он же - блажен), кто-то занят, ему некогда сидеть и ждать, пока пробъет его час. А кому-то дается спасительная соломинка: оказывается, жизнь еще может просто НАДОЕСТЬ. Мой старик из тех, кто уйдет спокойно, без метаний. Конечно, страшновато, когда гасят свет. Но, с другой стороны - не такая уж и трагедия. Трагедия - это когда ты сам к этому стремишься.
20.
Перечитывал кое-что из дневника. Жуть! Единственное, чего я не успел написать - свежую мысль о том, что "жизнь - штука сложная". Не, Витенька, не расслабляйся, рано. И что толку думать, как ты будешь отдавать концы? Думаешь - значит, уже отдаешь. Бенджамен Франклин, между прочим, говорил, что лучше один день - сегодня, чем два - завтра. Даром, что ли его портрет на стобаксовой?
Оставшиеся дни до моей акции я почти не выходил с дачи. Много читал -в основном, всякую бульварщину, что попадалось на полках. Влазить в какие-нибудь приключения не хотелось. Не тянуло и на пляж. Я мог очень спокойно сидеть с папироской на деревянном крыльце и радоваться жизни. Многое как-то само собой отпало. Женщины? Никакое влечение не заставит терпеть их глупость и пакостность. Неужели что-то поломалось внутри?
Нет, я-то еще не старик. Я - действую, я - желаю. Разве это апатия? А чего я желаю? Стать стариком. Господи, опять бред! Нет, Хайд еще не вышел из узды! Сегодня юбилей у Марка. День моего триумфа или... нет, даже думать не хочу. Сегодня я уезжаю с Сашиной дачи. А я привык. Тут было по-всякому. Я тут, можно сказать, "жизнь прожил". Собрал вещи привел жилье в относительный порядок, перекурил напоследок и вышел оттуда, заперев дверь. Было такое чувство, что я с кем-то расстался. С утра еще возился со своей экипировкой. Все проверил и выполз из логова
Прибыв на вокзал, я позвонил Саше и, к своему удивлению, застал его дома. Мне не хотелось длинных расспросов, и мы договорились, что я оставлю ключи у соседки. Он удивился, зачем такая конспирация, но я что-то промычал и повесил трубку. В девять вечера я с замиранием сердца подходил к марковской даче. Я, уставший, старый больной человек, который с утра съел только булочку с кефиром на вокзале. Марковская "вилла" сияла и гремела. Еще только подходя к ограде, я слышал очень приличный джаз и заметил мелькание пестрых фигурок. На травке перед домом столы сдвинуты покоем. "Тихая домашняя обстановка" ограничивалась примерно тридцатью гостями. Марик в своем репертуаре. Я поискал глазами и увидел итальянцев. Он таки затащил их сюда! Слава Богу. Можно действовать. Вперед, актер!
21.
Все было поставлено на широкую ногу: лужайку освещали кварцевые софиты, по подстриженной травке сновали два-три официанта, специально выписанные из какого-то дорогого кабака. За столом стоял веселый гомон. Моего появления вначале никто и не заметил. Это хорошо. Они уже под шафе, тепленькие. Марк сидел рядом с Энрико. Все в нем сияло: редкий камень в перстне, редкой красоты галстук, редкая шевелюра. Я подошел к нему со спины и произнес хорошо отрепетированную фразу:
– А! Марочка-помарочка! Совсем забыл старика? А я вот, взял - и приехал! Ну, поздравляю, дорогой!
Марк обернулся и замер, как человек, проснувшийся в больнице, которому хирург только что сообщил, что в результате операции он теперь будет петь сопрано. Эффект был потрясающий! Все гости смолкли и косились, тона него, то на меня. Наконец у него прорезалась речь:
– Боже мой! Дядя Коля! Сколько лет! И надо же, в день рождения!
– Да, Марик, я все помню, дорогой. А ты такой... солидный!
– мы обнялись и Марк, не отпуская меня, повернулся к гостям:
– Это мой родной дядя. Николай Иванович. Он специально приехал.
– Боже, сколько лет!.. Садись, пожалуйста, сюда,- он показал мне место за столом и гости снова загалдели. Жена Марика посмотрела на меня, как аллегория любознательности. Он наклонился к ней и шепнул: "Вот, черти принесли! Это мамин брат, который в деревне. Займи его чем-нибудь."(Ничто не укрылось от моего слуха.) Марк был настолько любезен, что выделил мне (от сердца оторвал) свою любовницу, Вику. Чтобы она меня заняла, и чтоб я , не дай Бог, не занял драгоценного внимания Бранцотти, которого он как раз охмурял. Я видел, как племяничек перемигнулся с этой рыжей красоткой, мол, потерпи, дорогая, после сочтемся. Вика тут же взяла меня в оборот, и хотя не знала, о чем со мной можно говорить, тем не менее, затараторила, как сорока. Ей бы позировать самому Модильяни. Длинношеяя, вся в веснушках, как это бывает у всех рыжих, она была со вкусом одета (или раздета). Очень эффектная и сексуальная. Но я быстро смекнул, что роль аутсайдера мне не подходит и поломал эту ситуацию, огорошив ее одним вопросом, доказывающим, что я далеко еще не маразматик. Она поняла, что о птичках и о погоде - мне надоело, и повернулась к Марку с немым вопросом.
Тогда я спросил его.
– Зачем мне понадобилось снимать психологический триллер?
– начал мяться Марк. Тут его жена призвала всех на перекур, дабы убрать посуду и накрывать десерт. Мы вышли из-за стола и все стало на места: люди обычно кучкуются по трое-пятеро, и я оказался с теми, кто меня интересовал. Марк представил меня итальянцу и я видел, как он волнуется, чтобы я не сморозил какую-то глупость, чтоб ему потом краснеть. Я сделал вид, что удивлен:
– Бранцотти? Так это ваш фильм - "Самолет летит"? Марк, это правда, его фильм? Потрясающе! Сеньор говорит по-русски?
"Племянничек" был явно доволен: как это кстати! Старик, из глухой деревни, а туда же - в восторге. Вот оно, всенародное признание! Он, будто уже и не жалел о моем нежданном появлении.
– Да, дядя Коля. Говорит, и даже очень хорошо, - и обращаясь к гостю, Дядя коля - мой первый учитель. Жизни.
– Очень приятно, - заулыбался итальянец.
– Но на мой счет - это преувеличение. Я охотней слушаю по-русски, чем говорю. Мы закурили, и когда я лез в карман за мундштуком, Марк предусмотрительно предложил мне "Мальборо", пока я не задымил их своим противотанковым табаком. Я не без удовольствия затянулся, хотя демонстративно держал сигарету безо всякого почтения, большим и указательным пальцами, как самокрутку на ветру, в поле. Потом речь зашла о классиках итальянского кино. Я восторгался, брызжа слюной, Бранцотти слушал без ревности, но Марк делал мне страшные глаза. Тогда я очень осторожно ступил на тонкий лед - речь зашла о новом фильме. Официант принес на подносе бокалы. Мы чокнулись, но я сказал, что мне, гипертонику, пить нельзя и подошел к столу, чтобы налить себе минералки. Пока никто не видел, я налил полный стакан коньяка и залпом выпил. Потом налил еще и закрасил его "Колой", чтобы были видны пузырьки. Меня немножко отпустило. Я вернулся к обсуждению фильма - треп о возрастной роли, психологизм, муть всякая. Больше всех надрывалась Вика, которая сделала, наверно, один шаг вперед от "кушать подано", и то, благодаря Марку. Сам именинник был в ударе: