Старики

Хэсфорд Густав

– Статтен, отводи своих.

Младший капрал Статтен глядит на Зверодера, делает шаг к нему. Отделение явно намерено пойти за Звером и совершить массовое самоубийство, дабы соблюсти традиции.

Звер проверяет свой M-60. Его лицо мокро от слез, красно от ярости, как у взбешенного викинга.

– Сейчас мы все вместе пойдем и вытащим Ковбоя, всех сразу снайпер не перестреляет. Мы сможем его спасти.

Я преграждаю Зверодеру путь.

Зверодер поднимает пулемет. Держит M-60

у бедра. Глаза налиты кровью. Глубоко из глотки вырывается рычанье.

– Это не кино, Джокер, не Голливуд. Отойди, или я тебя пополам сейчас...

Я гляжу Зверодеру прямо в глаза. В глаза убийцы. Он не врет. Я понимаю, что он не врет. Поворачиваюсь к нему спиной.

Сейчас Зверодер меня замочит. Ствол М-60 внимательно следит за моей спиной.

Отделение молчит, ждут приказаний.

Я поднимаю «масленку» и целюсь Ковбою в лицо. Он жалок, он застыл от ужаса. Ковбой парализован от шока, который охватывает его тело, и от чувства собственной беспомощности. Я с трудом различаю знакомые черты. Я вспоминаю, как впервые увидел Ковбоя в Пэррис-Айленде, как он смеялся, выбивая «стетсон» о бедро.

Я смотрю на него. Он глядит на «масленку». До меня доносится:

– ДЖОКЕР, ТЫ МНЕ НИКОГДА НЕ НРАВИЛСЯ. И ШУТКИ У ТЕБЯ ДУРАЦКИЕ -

Бах. Смотрю через прицел на короткой железной трубке и вижу, как выпущенная мною пуля входит Ковбою в левый глаз. Моя пуля проходит через глазницу, пробивает полости, заполненные жидкостью, перепонки, нервы, артерии, мускульную ткань, тончайшие кровеносные сосуды, которые питают три фунта серого, мягкого как масло, богатого белками мяса, в котором мозговые клетки, расставленные в четком порядке, как камни в часах, хранят все мысли, воспоминания и надежды половозрелого самца вида Homo sapiens.

Моя пуля выходит через височную кость, выбивает куски волосатого, влажного от мозгов мяса, и застревает в корнях дерева.

Тишина. Зверодер опускает свой M-60.

Зверодер, Донлон, младший капрал Статтен, Хэррис и все остальные не произносят ни слова. Всех отпустило, все рады остаться в живых. Все они до смерти меня ненавидят, но знают, что я был прав. Я их сержант, они мои рядовые. Они доложат, что Ковбой погиб от пули снайпера, но меня они видеть перестанут, я стану человеком невидимкой.

– По коням.

Отделение отвечает на команду, взваливают на себя снаряжение, которое шлепает о тела и позвякивает. Кряхтят, ворчат, и вот уже Кабаны готовы к выдвижению.

Внимательно гляжу на их лица, затем говорю:

– Нихрена себе, Ковбой прям как мусорный мешок с объедками после барбекю в Обществе ветеранов американских зарубежных войн. Нет, против мертвецов я ничего не имею. Блин, у меня ведь и друзья среди них есть!

Тишина.

Все уставились на меня. Живее я никогда себя не чувствовал.

Semper Fi, дорогие мама и папа, Semper Fi, мои волчата. Откат – п...ц всему.

Они поправляют снаряжение, чтобы удобнее было тащить.

Ждут команды. Я подбираю перепачканный в глине «стетсон» Ковбоя.

Машу рукой, и отделение выдвигается, идет обратной дорогой по тропе.

Никто не болтает. Мы слишком устали, чтобы сейчас болтать, шутить, обзывать друг друга всякими нехорошими словами. Слишком жарко было сегодня, слишком много протопать пришлось. Свою долю кустов и деревьев во вьетконговских джунглях мы на сегодня настреляли, а сейчас мы до смерти устали.

Мы закутываемся в нежную дымку фантазий всех сортов и зачеркиваем еще один день на стариковских календарях. Нам не терпится добраться до предстающих перед нами как мираж прелестей: горячий душ, холодное пиво, доза «Кока-Колы» («c Кокой дела идут лучше!»), сочные стейки, письмо из дома, момент личной жизни в уединении, чтоб елду помять, воодушевляясь при этом затертыми фотографиями любящих жен и подруг, которые остались в Мире.

Но душ будет холодным. Пиво (если будет) – горячим. Никаких стейков. Никакой Колы. Письма (если придут) будут не от подруг. В письмах из родной Америки, таких же как полудюжина тех, что я таскаю в рюкзаке так и не распечатав, будет написано: Пиши почаще будь осторожен если там тяжело купили подержанную машину что за дневник маме делают уколы по телевизору ничего хорошего не пиши грустных писем может вышлешь полсотни баксов новую мебель для гостиной за кольцо друган она беременна будь очень осторожен пиши чаше и так далее, и так далее, до тех пор пока тебе не покажется, что развернул письмо – а это «Дорогой Джон» [38] от всего этого проклятого мира.

38

Dear John letter – разговорное название письма, в котором девушка, оставшаяся дома, сообщает солдату о том, что больше его не любит.

Топаем обратно по прежней тропе.

Там, на высоте, Бедный Чарли, наш братан, снова посмеется над нами, ну или просто улыбнется в честь встречи.

Снова погружая мысли в ноги, вкладываем все силы в следующий шаг, потом еще шаг, еще всего один лишь шаг... Мы изо всех сил пытаемся не думать о важном, изо всех сил пытаемся не думать о том, что халявы не будет, и что до дома еще ой как далеко.

Именно так.

Я машу рукой, и Зверодер становится в голове колонны.